Сердце подсказывало уму: убийца — Дарк, мотив — подставить Винсента Кинга, чтобы заполучить его дом и не только спасти свою строительную империю, но еще и нажиться. Небезупречная версия, спору нет; но в ней хоть логика наличествует — ее, значит, и надо прорабатывать. Что до девочки… слава богу, Хэл — он вроде призрака, ранчо затеряно на просторах Монтаны; короче, дети в безопасности.
Вслед за Мартой Уок прошагал до конца Ньютон-авеню, и вдруг Марта потащила его к чужому двору. Перелезла через низенький заборчик, скрытый в зарослях барбариса.
— А ты, я погляжу, не позабыла кейп-хейвенские обходные пути…
— Этот конкретный открыла мне Стар.
Через двадцать минут они были на утесе — звездный купол над океаном, дерево желаний, приходская колокольня вдали — словно заброшенный маяк.
— С ума сойти — живехонек наш дуб… А помнишь, как мы под ним целовались и прочее?
Уок усмехнулся.
— Я все помню.
— Ты никак не мог справиться с застежкой лифчика.
— Один раз получилось.
— Нет, я сама его расстегнула, заранее. Пускай, думаю, Уок себя триумфатором почувствует.
Марта уселась под деревом, дернула Уока за руку — мол, давай тоже садись. Оба прислонились к толстому стволу и стали глядеть на звезды.
— Я так и не попросила прощения.
— За что?
— За то, что бросила тебя.
— Дело давнее. Мы были почти детьми.
— Нет, Уок. По крайней мере, не в глазах судьи. Ты об этом вспоминаешь?
— О чем?
— О том, что я носила нашего ребенка.
— Да. Каждый день.
— Мой отец так и не смирился. В целом он неплохой человек. Просто… просто он тогда думал, что в отношении меня поступает правильно.
— А перед Богом грешит.
Марта надолго замолчала. Внизу покачивался на волнах катер, ныряли и выныривали огни.
— Ты так и не женился.
— Разве я мог?
Марта тихонько усмехнулась.
— Нам же было всего по пятнадцать.
— Дело не в возрасте.
— Вот за это я тебя и любила. Кто еще так искренне верит в добро и зло, и в любовь? Никто. Ты слова дурного о моем отце не сказал, поступок его вслух не осудил. Ты сохранил тайну. Я тебя бросила, Стар в другую школу перевелась — ты остался один на один с этим кошмаром. В отличие от Винсента, ты не потерял свободу, но в моральном смысле тебе точно было ничуть не легче.
Уок сглотнул.
— Я просто желал вам всем счастья.
Снова этот смешок без намека на жалость.
— А я тебя видел, Марта. Ну потом. Через год примерно. В Клируотер-Коув, в торговом центре. Я пришел туда с матерью, а ты стояла в очереди за билетом в кино. Не одна.
Марта, судя по лицу, напрягала память.
— Это был Дэвид Роуэн. Ничего серьезного. Просто приятель.
— Знаю, знаю. Я ведь не из ревности. Просто хотел сказать… ты выглядела счастливой, Марта. Я еще подумал: парню ничего не известно. Он представления не имеет, через что мы, все четверо, прошли — так оно и к лучшему. Потому что ты… в смысле, между вами никаких тяжелых событий. Вы с ним, с тем парнем, не тащите вместе это бремя, и ты можешь просто… жить дальше.
Пока Марта плакала, Уок держал ее за руку.
Зима принесла в Монтану хрустящий ледок на пашнях, выбелила небеса ежеминутной готовностью к снегопаду.
Робин взял привычку — выбежать в поле, лечь навзничь и завороженно глядеть вверх, пока пальчики не побелеют. Приходилось поднимать его силком. Полевые работы закончились, но животным требовался прежний уход. Лошадки теперь паслись в теплых попонах. Каждое утро, на рассвете, Дачесс седлала серую и объезжала окрестности — она уже хорошо ориентировалась. Тишина радовала ее; казалось, Господь поступил правильно, укутав землю толстенным одеялом, заглушив всех четвероногих и пернатых обитателей Монтаны, за исключением неуемных синиц.
Бдительности они не теряли. Каждый вечер Хэл устраивался на крыльце — напяливал войлочную шляпу, укрывал колени пледом, винтовку держал наготове — караулил Дарка. В иные ночи Дачесс, внезапно проснувшись, выглядывала в окно, убеждалась, что Хэл на посту, ложилась и мигом засыпала. А порой шла к Хэлу. Тогда он готовил какао, и они в молчании стерегли дом вместе. Иногда Хэл пускался рассказывать про Билли Блю Рэдли, причем обилием деталей вызывал у Дачесс подозрения, что сам же всё и выдумал. Однажды Дачесс заснула у него на плече, а проснулась в своей постели и обнаружила, что одеяло заботливо подоткнуто и снизу, и с боков.
Выходные она проводила с Томасом Ноублом и Робином. Давала обоим фору — пусть убегут подальше — и шла по следам, четко отпечатанным на снегу. Мороз благотворно действовал на мысли. Дачесс меньше думала о Кейп-Хейвене, где нет существенных различий между летом и зимой, и больше — о Монтане. Иногда ей даже являлись обрывочные картины будущего. Воспоминания о матери проходили у Дачесс тщательный контроль — из кучи угля для дальнейшего хранения требовалось выбрать единичные алмазы.
