Не каждому удается заглянуть в будущее. Не каждый способен сквозь морок торопливого настоящего увидеть необыкновенную панораму новой эпохи… Распад России на несколько полусамостоятельных государств… Загадочные манайцы, неумолимо заполоняющие Сибирь… Немецкий концерн, выкачивающий нефть из российских недр… Волшебный град Китеж, возникающий на Урале… Народные армии, отовсюду идущие на Москву… Страна на распутье… Дороги скрывает туман… Возможно, именно это будущее нам уготовано… И – как другая сторона той же самой реальности – шизофренический всплеск терроризма, накрывающий всю Европу. Немецкая «Красная армия» пытается вновь взять Берлин. Ничто не может противостоять неуловимым демонам мрака…
© Столяров А. М., 2015
© ООО «Литературный Совет», 2015
– Манайская? – спросил майор, прищурившись на желтую этикетку.
– Манайская, – слабым, как у чумного, голосом подтвердил Пиля. Он примирительно улыбнулся. – Где другую возьмешь? Автолавка у нас когда в последний раз приезжала?..
– А говорят, что если манайскую водку пить, сам превратишься в манайца, – сказал студент. – Мне Серафима рассказывала. Вытянешься, похудеешь как жердь, глаза станут белесыми…
Ему мешал камешек, впивающийся в отставленный локоть. Студент, извернувшись, нашарил его щепотью пальцев, выковырял из дерна, лениво отбросил. Теперь под локтем ощущалась слабая тревожная пустота, уходящая, как представлялось, в глубину земных недр.
Оттуда даже тянуло холодом.
Он передвинулся.
Пиля вроде бы обрадовался передышке.
– Чего-чего? – спросил он, как клоун скривив в гримасе тряпочную половину лица. – Чтобы от водки – в манайца? Сроду такого не было! Ты хоть на меня посмотри… Вот если колбасу ихнюю синюю жрать, огурцы, картошку манайскую, кашу ихнюю – тьфу, пакость – трескать, как Серафима твоя, три раза в день…
– И что тогда?
– Тогда еще – неизвестно…
Он отдышался, поплотнее прижал бутылку к груди, скривил вторую половину лица, так что оно приобрело зверское выражение, свободной рукой обхватил пробку, залитую коричневатой смолой, и крутанул – раз, другой, третий, с шумом высвистывая сквозь зубы прелый горячий воздух.
Ничего у него не получалось. Пальцы лишь скользили по укупорке, как будто она была намазана маслом.
– Вот хрень!.. Так ее так!..
– Дай сюда, – грубовато сказал майор.
Это был крепкий, точно из железного мяса, мужик, лет сорока, судя по пятнистому комбинезону, так внутренне и не расставшийся с армией, совершенно лысый, не бритый, а именно лысый: череп от ушей до ушей выглядел полированной деревянной болванкой. Его легко можно было представить среди дымных развалин – пробирающегося с группой бойцов по обломкам человеческого жилья: шорохи, звездное небо, глазницы выбитых окон… Чувствовалось, что он все делает основательно. Вот и теперь, не говоря лишнего слова, он отобрал у Пили бутылку, которую тот тщетно терзал, без малейших усилий свинтил пробку, издавшую жестяной пронзительный писк, поставил перед каждым толстый стакан, а затем взвесил бутылку в руках и, прищурясь, видимо, чтобы поймать нужный настрой, разлил в каждый ровно по семьдесят грамм.
Его можно было не проверять.
– Вот так.
Все уважительно помолчали. И только студент, если, конечно, правильно называть студентом кандидата наук, человека двадцати восьми лет от роду, уже четыре года старшего научного сотрудника Института истории РАН, полушутливо-полусерьезно сказал:
– Сопьюсь я тут с вами…
Майор будто ждал этого высказывания. Он повернулся к студенту – всем корпусом, с места тем не менее не вставая, – и вытянул, точно собираясь стрелять, твердый, как штырь, указательный палец.
– А потому что меру во всем надо знать, ёк-поперёк, товарищ старший лейтенант запаса!.. У нас в училище подполковник Дроздов так говорил. Построит нас на плацу, после праздников, выходных, сам – начищенный, морда – во, фуражку подходящую для него не найти, и говорит, так что полгорода слышит:
– Тов-варищи будущие офицеры!.. Есть сведения, что некоторые из вас сильно злоупотребляют. Тов-варищи будущие офицеры, ну – не будем, как дети!.. Все пьют, конечно. Ну – я пью. Ну – вы пьете… Но, тов-варищи будущие офицеры! Выпил пол-литра, ну – оглянись!..
Он обвел всех немигающим взглядом. Точно проверяя – усвоены ли его слова. Выдернул из дерна стакан, и остальные тоже, как по команде, повторили его движение.
– Ну, за то, чтобы вовремя оглянуться!.. За единство и равенство всех социальных сословий!.. Крестьянства, – он поглядел на Пилю, который немедленно приосанился. – Рабочего класса, – Кабан, до сих пор молчавший, неопределенно хрюкнул. – Нашей российской интеллигенции, – взгляд в сторону терпеливо ожидающего студента. – И российской армии, которая была и будет советской!.. Чтобы никакой дряни на нашей родной земле!..
Одновременно с этим майор, видимо, еще раньше высмотрев то, что ему мешало, двумя пальцами выщипнул из горячего дерна кривоватую маленькую желтуху – не распустившуюся пока, всего с четырьмя крохотными лепестками, и, брезгливо покачав ею в воздухе, отбросил в сторону.
Все посмотрели, как она легла среди трав.
– Прирастет, – жизнерадостно сказал Пиля.
И действительно, желтуха лишь на мгновение замерла поверх елочек кукушкина льна, а потом, как червяк, изогнулась упругой дугой и просунула тоненький корешок – вниз, к влаге, к земле.
Тогда майор, побагровев всем лицом, снова нагнулся, взял желтуху за усик, точно какое-то насекомое, и перебросил ее на утоптанную тропу, которая спускалась к реке.
– Теперь не прирастет, ёк-поперёк!..
