На этот раз Мартин не был уверен, что у него получится. Но у Вика хорошее воображение. Он видел дракона в небе, а значит…
Лера сидела на краешке кровати, кутаясь в плед. Ее лицо светилось тысячей синих огоньков. Они смотрели друг на друга, и монстр с тысячей глаз, притаившийся в коридоре, лопнул, как мыльный пузырь, не оставив темного, липкого следа на стенах и полу.
Мартин чувствовал нарастающую, морозную дрожь, но упрямо заставлял себя вспоминать этот чужой образ, заставив его двигаться, протянуть руку и коснуться кончиками пальцев протянутой ладони Вика.
В ту же секунду образ погас.
— Мартин?
«Прости, я не смог дальше».
— Спасибо, — серьезно сказал Вик, закрывая глаза.
— Ладно. На будущий год поедем вместе, сам увидишь… Там ты хоть человеком станешь.
— А сейчас я кто? — спрашивал Генка.
— Сейчас ты так… так просто, — отвечал отец без улыбки.
Даже серые светлые глаза не улыбались.
И Генкины глаза, такие же серые и светлые, не улыбались тоже.
Утро началось с грохота.
Мартин проснулся первым. Поднялся с кровати, накинул рубашку и медленно открыл окно.
«Мартин, не надо, вдруг папе там плохо?..» — раздался испуганный голос.
Впрочем, вернуть себе контроль над ситуацией Вик не попытался.
— Да нет, Вик, ему там очень хорошо. Только нам с тобой там лучше сейчас не появляться, — процедил Мартин, быстро шнуруя ботинки.
«Что с ним?..»
С кухни раздалась нечленораздельная брань и частые, гулкие удары. Мартин поморщился — судя по звуку, Анатолий колотил по стене кастрюлей.
Мелькнула мысль о том, чтобы спуститься и посмотреть. Показать Вику отца в самом неприглядном свете. Разбить его авторитет. Потому что сама мысль о том, что Вик слушается и едва ли не боготворит помешанного алкоголика ужасала.
Но Мартин не стал. Вик любит отца, и еще не способен оценивать опасность или мыслить категориями «собственное достоинство», «честь», «благородство». Он просто бросится к отцу, и, скорее всего, пострадает. Вместо этого Мартин вытащил из-под кровати сумку, собранную как раз на такой случай, и закинул на плечо.
Объяснять Вику что такое «белая горячка» он не собирался. Но ждал этого с тем самых пор, как Анатолий неделю назад разбил самогонный аппарат в подвале.
— Твой папа очень пьян и не понимает, что делает. Может тебя обидеть и не понять, — выбрал он самую нейтральную версию.
«А себя он… не обидит?» — обеспокоенно поинтересовался мальчик.
Мартин про себя выругал некстати появившуюся сострадательность, но потом осекся. Ребенок должен сопереживать. Даже тем, кто не заслуживает этого.
— Это ты виноват, сучонок! — раздался торжествующий рев с кухни.
— Не думаю, — проворчал Мартин, закрывая дверь на защелку.
Не дожидаясь, пока отец выломает дверь, он выпрыгнул из окна, боком протиснулся в щель в заборе и бросился к лесу.
Во дворе скулили собаки. Когда Мартин почти достиг опушки, за спиной раздался грохот и звон битого стекла.
Отец все-таки выломал дверь и разбил окно в комнате.
«Проклятье…» — тоскливо подумал Мартин, сворачивая с тропы.
А ведь скоро осень. И Вик непременно заболеет. Потому что окно, как есть, придется заколачивать фанерой — не ждать же от Анатолия, что он догадается его застеклить.
…
«Мартин, ну куда ты?..» — растерянно спросил Вик, давно потерявший направление.
— Не переживай, мы недалеко от дома. Сейчас лесом подойдем к деревне и пойдем искать женщину с огородом, заодно, надеюсь, она тебя покормит.
«А как же папа?..»
— Папа… сегодня хочет побыть один.
Это была ложь. Папа не хотел быть один. Папа был из тех, кто, впав в буйство начинал искать зрителей. Но оставлять Вика на это смотреть, подвергая его опасности Мартин не собирался.
Он остановился, скинул сумку на землю и сел рядом.
Ему очень хотелось поговорить с Виком. Чтобы он понял. Но Мартин никак не мог отыскать для него нужных слов. Не мог сказать, что ему больно видеть, как отец обращается с ним. Что он очень боится умереть, но не только потому, что тогда потеряет доставшиеся ему крохи жизни. Ведь если он умрет — Вик останется один, никто его не уведет от опасности, не накормит, не утешит и не научит дружить с собаками.
А еще Мартин очень хотел бы сказать, что у него хотя и есть странная, почти целиком состоящая из чужих воспоминаний память и удивительным образом возникшая собственная душа… он все еще не понимал, что за мир его окружает, и как в нем жить. Что он сам не взрослый, и что он отчаянно барахтается, порой бестолково и бессмысленно. И что ему тоже нужна помощь. Чтобы Вик не обижался, когда Мартин делает что-то не так — он очень старается.
Но Мартин молчал. Вик жил в мире, где люди были равнодушны друг к другу. Ему хватало чужой беспомощности.
