Дальше всё решали секунды. Впереди его спина, сбоку инструктор, закинув голову, внимательно изучает лепнину на карнизе потолка. На столе среди всякого военного снаряжения возвышались и мои законные гранаты. Не всё получается по писаным инструкциям. Мгновение – и две противотанковые гранаты очутились в широких карманах моего комбинезона. Развалистой морской походкой, чтобы сделать приятное капитану, к тому же гранаты мешают идти, направляюсь к дверям на выход.
Остаток дня пробежал незаметно. Дежурный лейтенант нашёл меня за шахматным столиком и сказал, что пришла машина, пора ехать. Партия осталась неоконченной.
– Запишите свой ход, вернусь доиграем.
Шутка не получилась. Двое играющих против меня стояли смущённые и молчали. Отправление человека во вражеский тыл они воспринимали несколько трагически. Свою симпатию и дружелюбие выразили тем, что кинулись помогать донести до калитки вещевой ранец и переносную сумку с парашютом и тепло жали руку.
Скатку шинели решил оставить в гардеробе. Наступило лето, теплынь, зачем таскать на себе лишнюю тяжесть. На будущее не люблю загадывать. Живы будем – всё добудем. Вечером при обходе помещения будет потеха. Висит шинель, а хозяина нет. Найти его! А был ли вообще человек?
… Пройдут годы и в этом тихом особняке на Гоголевском бульваре откроется Центральный шахматный клуб…
Часовой, видимо ему сообщили по телефону, уже ничего не спрашивал и сразу открыл калитку. У тротуара стоял сверкающий солнечными зайчиками чёрный лимузин марки «Линкольн» с бегущей гончей собакой на радиаторной коробке. Неужели этот «чёрный блеск» приехал за мной? Нам примелькались всегда покрытые грязью камуфлированные фронтовые машины – «эмки» летом зелёные, а зимою грязно-белые.
Открылась задняя дверца и послышался тихий голос:
– Садитесь, поедем.
В глубине машины сидел человек в штатском. Сразу узнал полковника Лебедева. Эта встреча обрадовала меня. Его любили и уважали в бригаде, как опытного и знающего командира. Обеспечиваемые им выброски десантных групп не имели несчастных случаев. Мы заранее чувствовали, что всё будет в порядке, поднималось хорошее настроение.
С командирами у нас сложились особые товарищеские, доброжелательные отношения. Совместное выполнение специальных опасных боевых операций, где жизнь зависела от общих усилий, способствовали сближению. Командиров обычно называли по имени и отчеству. При посторонних это было своего рода конспирацией. Мы уважали их и понимали их превосходство, поэтому панибратство не мыслилось.
Из госпиталей наши товарищи возвращались в бригаду – это редкая привилегия спецчастей в годы войны – поэтому мы хорошо знали друг друга. Вежливое обращение, полнейшее отсутствие грубых выражений, высокомерия царило в отрядах и боевых группах на заданиях.
Высочайшая дисциплина держалась на сознательности, добровольности, чувстве патриотизма. Слово, приказ командира, сказанные спокойным голосом, шёпотом, жестом исполнялись безоговорочно, без малейших раздумий и сомнений, даже если это была команда идти на гибель. Значит, так надо, надо для спасения товарищей, для выполнения задания. Этот приказ был реальным, ощутимым, близким. За ним стояло высокое, безграничное и вечное – Родина.
Весной прошлого сорок второго года полковник долго беседовал в номере гостиницы «Москва» с нами, группой бойцов из Латышской стрелковой дивизии – в дальнейшем 43-й Гвардейской – прибывших на пополнение в ОМСБОН. Вызывали нас в номер по одному. Как единственный в команде москвич, я пошёл первым. За столом сидел человек средних лет в сером костюме. Другой склонился над тумбочкой с кипой бумаг.
После подробных анкетных данных меня спросили, как я представляю себе войну в глубоком вражеском тылу, какие мои военные знания – ответил, что двухгодичная высшая военная подготовка в институте, значки «Готов к труду и обороне» и «Ворошиловский стрелок». Как я мыслю, если потребуется пойти на самопожертвование?
Товарищ, наверное, не был на фронте и не знал, как за друга подставляешь свою грудь в бою. Надо признаться, что мне эти вопросы надоели. Я сгоряча выпалил, что когда в наш батальон, отозванный на отдых, приехало большое начальство и построили уже пополненный после потерь батальон и коротко сказали: «Пуйши – это парни – кто хочет бить фрицев у них в тылу? Учтите, что шансов остаться в живых будет мало! Кто согласен два шага вперёд!» Весь батальон, как пo команде, на едином выдохе, сделал два шага вперёд.
О том, что седой генерал вынул платок и вытер глаза, я не стал говорить, да и в тот день дул сильный с изморозью холодный северный ветер.
Сказал ещё, что из батальона отобрали только шестнадцать самых здоровых ребят, комсомольцев, которые все ушли на фронт добровольцами. И что мы знаем, на что идём. Там в коридоре ждут мои фронтовые товарищи, какие могут быть ещё вопросы?
Полковник и тогда был одет в штатский костюм. Мы по молодости пренебрежительно относились к людям в гражданской одежде: шла война.
