Она вновь остановилась. Потому что перешла от чуши к неприкрытой лжи. Ревна представила, как мама сжимает письмо обоженными пальцами, отчаянно хватаясь за надежду, что ее маленькая девочка спасет положение.
Линне вытащила расидиновую сигарету.
– Да, это нелегко.
В ее устах эти слова прозвучали слишком холодно, будто она хотела о чем-нибудь непринужденно поболтать, попыхивая сигаретой. Ее взгляд был прикован к карандашу пилота.
Рука Ревны судорожно дернулась к бумаге, она смяла и этот лист.
– Ты что, читаешь мое письмо?
На последнем слове у нее перехватило дыхание, и она чуть не подавилась собственной яростью.
Девушки скрестили взгляды. И Ревна впервые увидела в глазах штурмана что-то вроде печали или сострадания. Да, Линне ее не понимала, но она осознавала, что произошла трагедия.
– Там была… там
– Те, кто остался, – ответила Ревна.
В подробности ей вдаваться не хотелось, да и Линне больше не спрашивала – лишь подняла смятые листы бумаги и разгладила их.
– В старом полку мне не раз приходилось такое видеть, – сказала она, – если у тебя закончится бумага, тебе придется обращаться с докладом, чтобы получить новую, а на это может уйти несколько недель. Так что для черновиков лучше использовать эти. Когда будешь готова, возьмешь чистый лист и напишешь набело.
Ревна взяла листы и развернула их мятые края. В голове промелькнуло воспоминание о том, как Лайфа каждое утро натягивала на голову одеяло, когда мама отдергивала шторы светомаскировки. Как мама пекла булочки в форме кошачьих мордочек. Как папа, высокий и широкоплечий, с тонкими отвертками в руках, прилаживал ей протезы. Теперь все эти образы нахлынули на нее, сплетенные с мерзким запахом огня и пепла, дыма и плавящегося металла.
Карандаш царапал бумагу, не спрашивая у мозга разрешения.
В ушах взвыл отчаянный голос Линне: «Он приказывает нам бомбить форпост». Скрежет гашетки, когда она сбросила вниз детище Магдалены. Ревна ощутила на себе всю тяжесть Союза, давившую на девушку до тех пор, пока из нее не вышел весь воздух, пока она не утратила способность на любые действия, кроме одного – подчинения. Нет, она не могла написать ничего –
Ревна понятия не имела, сколько так просидела. Линне тоже никуда не уходила и продолжала потягивать чай с таким видом, будто ее окатили водой. Порог столовой переступали другие девушки, завтракали и уходили. Ревна не обращала на них внимания. Как и на тарелку с кашей, которую поставили рядом с ней.
– Ешь, – сказала Линне.
– Не хочу.
– Ешь, или я попрошу Зиме отстранить тебя от вечерних полетов.
– Не попросишь, – возразила Ревна, поднимая на нее глаза, – потому что тебе самой будет невыносимо оставаться на земле.
Однако теперь, когда ее отвлекли, запах каши тут же напомнил о пустом желудке. С момента ужина прошло сто лет. Мозг отяжелел, будто каждая строчка, начертанная карандашом, впихивала в черепушку по булыжнику. Ревна подвинула миску к себе.
– Вкусно, правда? – сказала Линне.
– Соли не хватает, – проворчала Ревна.
У Линне приподнялся уголок рта.
– Что это ты сегодня так добра ко мне? – с набитым ртом спросила Ревна.
– В каком смысле?
– Принесла чай. Потом завтрак. Сидишь тут со мной все время. Почему?
Линне открыла рот, чтобы ответить, и задумалась. Словно сначала прорепетировала слова в голове:
– Если бы прошлой ночью сожгли мой дом, я точно знаю, что бы сейчас делала.
– И что же? – спросила Ревна.
– Я бы кричала, – ответила она, – как внутри, в своей душе, так и в прямом смысле этого слова.
Ее взгляд метнулся в сторону и уткнулся в стол, она будто устыдилась своей искренности. Меж бровей девушки залегла складка.
Ревна проследила за ее взглядом. Два листа бумаги были до краев заполнены написанными ею словами. Большими буквами и маленькими, аккуратными и кривыми. Выходившими за поля, наползавшими друг на друга, плясавшими от волнения на странице. Одно и то же предложение, повторяемое снова, и снова, и снова.
– Не обращай внимания, – сказала Ревна, – со мной все…
Сказать «все в порядке» она не смогла. Ей было плохо, и она сама это понимала. Все остальные тоже.
– Я вполне могу летать.
– Знаю, – сказала Линне, но как-то странно на нее посмотрела.
– Мне это необходимо.
Теперь, ночь за ночью, Ревна была бы рада видеть в огне что угодно, но только не Таммин. Она жаждала мести. Мести тому парню-идиоту, который семафорил им, мести оравшей на них Тамаре. Мести командующему Курчику, кем бы он там ни был, за то, что отдал такой приказ. И мести Союзу… Нет… Только не Союзу. Союзу теперь – не за что. Но тогда мести Эльде, выбравшей Таммин целью своего очередного похода. Эльде, засыпавшей бледно-голубую зиму сажей и пеплом.
– Я могу летать.
