Это был прямой вызов. Его не уважают. Петер стоял у двери, сунув руки в карманы. Да, чаще всего он поступал именно так: отсиживался. Убеждал себя, что он спортивный директор, а не тренер, что добиваться уважения хоккеистов – не его забота. Но сегодняшний день отличался от других дней. Поэтому Петер сжал в карманах кулаки и выкрикнул:
– «Забыть»? ЗАБЫТЬ? Вы правда думаете, что я хочу, чтобы вы это ЗАБЫЛИ? Я хочу, чтобы вы ЗАПОМНИЛИ ЭТУ ИГРУ на всю жизнь!
Команда изумилась; он завоевал их внимание. Обычно Петер не повышал голоса, но сейчас он, тыкая пальцем в каждого игрока, начиная старшими и заканчивая Беньи, Бубу, Видаром и Аматом, прорычал:
– Сегодня вы – лузеры. Сегодня вы были в шаге от того, чтобы не проиграть. Так вот запомните хорошенько, каково это. Потому что ни вы, ни я больше этого не испытаем! НИКОГДА!
Наверное, он мог бы сказать что-нибудь еще, но сквозь стены ледового дворца пробился монотонный глухой стук, и все в раздевалке подняли головы. Сначала он казался барабанным боем, потом – будто кто-то пинает дверь, но скоро звук вырос в грохочущий гул, и только Петер понимал, откуда он исходит. Он и раньше слышал этот звук, двадцать лет назад, в тот волшебный сезон, когда целый город жил и умирал в зависимости от того, побеждала или проигрывала его хоккейная команда. В тот сезон Петер слышал этот звук в каждом ледовом дворце.
– Выходите на лед, – велел он.
Хоккеисты послушались. Петер за ними не пошел – он знал, что его там не ждут.
Команда «Бьорнстад-Хоккея» снова выехала на лед; трибуны уже почти опустели, лампы под потолком погасли. Но в торце еще стояли люди в черных куртках, и они отказывались замолкать. Они прыгали так, что под их ногами гудело дерево, их не было и сотни, но скандировали они, как десять тысяч человек: «Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы!»
Чтобы сказать хоккеистам: мы еще здесь. Чтобы напомнить, что значит клуб. Что клуб – это не право, а привилегия.
И вот уже вся основная команда «Бьорнстада» стояла на льду и скандировала вместе с черными куртками: «НЕ ПРОГНЕТЕСЬ ВЫ – НЕ ПРОГНЕМСЯ МЫ! НЕ ПРОГНЕТЕСЬ ВЫ – НЕ ПРОГНЕМСЯ МЫ!» Во дворце было пусто и темно, но ни на льду, ни на трибунах никого и не ждали. То, что происходило сейчас, происходило между командой и ее самыми верными фанатами. Они были семья.
Петер, заложив руки в карманы, в одиночестве постоял в раздевалке. Потом вышел из дворца и пешком двинулся через лес до Бьорнстада, домой, глубоко дыша подступавшей уже зимой и чувствуя себя лузером как никогда. Все уплывало у него из рук: его дети, его жена. Его клуб.
Стоило ли оно того? Ах, кто бы знал!
Тренеры «Бьорнстада» и «Хеда» встретились после матча в судейской. Разговаривали они по-тренерски – вежливо, но без особого дружелюбия.
– Отличный матч, – сказал Давид, в красном.
– Вы победили. Так что отличным матч вышел только для вас, – заметила Цаккель, в зеленом.
Давид улыбнулся. Они оба одной породы.
– Как там твои парни? – спросил он.
– Мои парни или какой-то конкретный парень? – ответила она вопросом на вопрос.
– Беньямин. – Давид пытался придумать, куда девать руки. – Я спрашиваю, как там Беньямин.
– В следующий раз мы с вами встречаемся в декабре. В декабре он отыграет весь матч! – пообещала Цаккель. Давид широко улыбнулся. Цаккель не ответила на его вопрос, но дала понять: когда они встретятся в следующий раз, она не проиграет. Она в первую очередь тренер, как и сам Давид.
– Отличный матч, – повторил Давид.
Он протянул руку, но Цаккель не сделала ни малейшей попытки пожать ее. Зато сказала:
– Этот Филип, ваш защитник, явно в звезду вырастет.
Давид гордо выпрямился. Филип всю дорогу был самым незаметным и слабым в команде, но Давид всякий раз оставлял ему шанс – и вот вырастил звезду.
– Да. Ему только нужно… – начал было Давид, но Цаккель перебила его:
– В следующий раз не разрешай ему подниматься на трибуну. Не дай втянуть его в политику!
Давид согласно кивнул. Да, они с Цаккель точно одной породы. Оба знали, что Филип может быть лучшим, но ничего не добьется, если станет ссориться с публикой. Элитный спорт не терпит такого рода вольностей. Игроку надо только играть. Хоккей должен оставаться только хоккеем.
– Сегодня он был медлительнее, чем обычно. После предсезонной тренировки не отошел… – начал Давид.
– У него болит бедро, – с железной уверенностью заявила Цаккель.
– В смысле?
– Правое бедро. Гиперкомпенсация. Посмотри на его спину, когда он стоит неподвижно, и увидишь – он горбится. Он тебе ничего не говорит, потому что боится тебя разочаровать.
– Откуда ты знаешь? – удивился Давид.
– В его возрасте я тоже так делала.
Давид долго колебался, но потом спросил:
– Кто тебя тренировал?
– Отец.
Говоря это, Цаккель ни на йоту не изменила выражения лица. Давид озадаченно поскреб шею.
– Спасибо. Поговорю с Филипом…
Цаккель достала из кармана клочок бумаги, нацарапала телефонный номер.
– Вот, это физиотерапевт. Лучше всех смыслит в подобных травмах. Отвези Филипа к нему, передай от меня привет.
И она вышли из судейской. Давид крикнул:
