Она прикрывается рукой, но улыбается. Я улыбаюсь в ответ, потому что люблю ее, эту женщину, и я превращусь в разбитую, расстроенную развалину, когда однажды небеса решат забрать ее к себе.
Сейчас только семь. В небе ни огонька. Наконец-то наступило то время года, когда оно становится волшебным. Несколько уличных фонарей в Аспене установили еще в 1930-х годах, и некоторые из них стоят на нашей улице. Власти штата Колорадо хотели убрать их и заменить новомодной дрянью, но Уильям боролся так, будто речь шла о его жизни, с пятью сотнями презентаций в «Пауэрпойнт», петициями и своими лошадьми, которых он ставил перед каждым фонарным столбом в качестве защиты… В конце концов, фонари решили оставить. Уилл не возражает, что ему приходится дважды в день, утром и вечером, проезжать на своей строптивой кобыле Салли по нашему городку и зажигать все газовые фонари. Ему это нравится. По его словам, это сохраняет ему молодость.
Желтый свет освещает асфальт, когда я толкаю по дороге ручную тележку, а стук колес уносит холодный утренний воздух. Колокольня отбивает семь часов. Над нашей крышей из трубы поднимается в небо дым – наверное, мама разожгла камин.
Этот момент обычный, в нем нет ничего особенного, но он пробуждает во мне столько волшебства, столько красоты.
И действительно, когда я захожу в нашу гостиницу, меня встречает звук пламени, пожирающего поленья. Мама суетится в соседней комнате за каменной аркой, накрывая завтрак.
– Надо расторгнуть договор с Патрицией, – говорю я, подходя к ней и ставя тележку рядом со столом. – Она хотела оставить меня на морозе.
Негнущимися пальцами мама начинает доставать из коробок булочки и творожные шарики и раскладывать их по корзинкам.
– Дэниел был бы ею недоволен.
Я киваю, отвожу тележку с булочками с корицей для кофе на кухню и возвращаюсь с подносом со столовыми приборами.
– А еще она вытащила протез, чтобы показать мне, что там нет зуба.
Мама открывает пачку салфеток и кладет их рядом с булочками:
– Из-за твоего печенья или из-за локтя Уайетта?
– Из-за… чего?
Она поднимает глаза и смеется, заметив мое замешательство.
– Патриция часто приглядывала за ним, когда отец Уайетта надолго уезжал за границу. Когда ему было два года, он поднял крик и угодил ей локтем в лицо.
Уголки моего рта вздрагивают:
– Уже в детстве было ясно, что он станет профессиональным хоккеистом.
Мама усмехается:
– Уайетт всегда был бунтарем. Свои первые коньки он получил в три года и помчался по Сильвер-Лейк. Тысячу раз падал, да. Но всегда поднимался.
Ее улыбка становится теплее.
– Я помню, как ты плакала в детском садике, потому что он был как заводной. «Мамочка, – говорила ты, – он бегает за мной каждый день и бесит меня».
– Правда? – я удивленно смотрю на нее. – Я этого совсем не помню.
– Уайетт сходит по тебе с ума с тех пор, как ты пришла в садике в группу красных мишек.
Меня охватывает бесконечная печаль. Большая часть меня мечтает вернуться туда, в ту группу мишек, где самой серьезной проблемой было то, кому достались хорошие мелки, и будут ли на обед отвратительные овощные оладьи. Сердце учащенно бьется, когда я вспоминаю, как он притянул меня за колокольню и прислонил к себе, его горячее дыхание на моей коже, запах мяты и сосны перед тем, как его губы коснулись моих…
– У тебя все хорошо, Ариа?
– Что? – я моргаю. – А, да. Все хорошо.
Мама смотрит на меня с подозрением:
– Точно? Ты вся красная.
– Ну и жара, да? – я сдвигаю салфетки влево, вправо, влево, вправо, влево, а затем беру хлебный нож и делаю вид, что проверяю, не осталось ли на нем пятен от моющих средств. – Камин сегодня топит во всю мощь.
Ее лоб морщится еще больше:
– В нем всего-то два полена.
Наступает неловкое молчание, во время которого мама ждет, что я ее просвещу, и тут, к счастью, дверь гостиницы открывается, и входят гости.
– Добро пожаловать в гостиницу «У Рут», – окликаю я их с энтузиазмом, кладу нож для хлеба обратно в корзину и с облегчением прохожу в соседнюю комнату к стойке регистрации. – Рады вас приветствовать в Аспене. Вам очень повезло, у нас еще есть…
Когда я поднимаю глаза, фраза застревает у меня в горле. На меня смотрят большие, теплые медовые глаза. Жидкий янтарь. Те самые медовые глаза, от которых я старательно убегала последние четырнадцать дней.
– Уайетт, – выдавливаю я, но это больше похоже на проглоченное «Айетт». Позади него Камила делает шаг в сторону. Сжав губы, она смотрит мимо меня на деревянную лестницу. Уайетт снимает бейсболку, смущенно проводит ею по волосам и надевает обратно. Внимание, внимание, дежа вю во всей красе.
Он раньше так часто это делал – откидывал назад волосы бейсболкой, – что этот жест прочно засел в моем мозгу.
– Привет, Ари.
В каменной арке появляется мама. Моргая, она переводит взгляд с меня на Камилу и Уайетта с таким выражением лица, будто это самая сюрреалистичная сцена, которую она когда-либо видела. Но она ничего не говорит. Она просто стоит, смотрит на нас, А ПОТОМ РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ И УХОДИТ.