Последние две недели у меня сложилось впечатление, что я живу в пустом доме (те редкие минуты, когда мы пересекаемся, скорее отдают сумеречной зоной, ибо мы оба настолько утомлены, что иначе как полуживыми и сумеречными эти состояния не назовешь). И да, на сей раз я злоупотребляю оборотами, знаками препинания и всячески перегружаю текст ненужными словами. Хемингуэй отшлепал бы меня за такое, но ты же добрый и дашь мне оторваться после написания коротких, понятных и простых предложений на работе?
Это письмо требование/просьба/петиция/нота (не знаю, в каком формате ты принимаешь замечания и предложения) о внимании и общении. Да, я эгоистична и требовательна, но, Шерлок, я засыхаю без наших вечных препираний, в которых я защищаю отъявленных психопатов, а ты пытаешься заставить меня поверить в ценность литературы из разряда «Грозовой перевал» (которую я признаю лишь в контексте литературного процесса в целом). Светлейший и достойнейший Ричард Второй, я и не подружка Модильяни, готовая принести себя в жертву искусству (если «Kunst ist Krieg»**, я предпочитаю участвовать на стороне агрессора) и безропотно ждать, пока оно высосет из тебя все соки. Я нуждаюсь в твоем присутствии, хотя бы виртуальном, между строк письма. Сам виноват, присадив на себя.
Потому вот уже четвертый абзац я пытаюсь изложить тебе суть дела и опять отступаю от темы. Вспомнила цитату из стиха одного моего любимого поэта: «В восемнадцать лет мы еще нуждаемся в культах, иконах или, скорее всего, идолах». Возраст вроде бы прошел, но, не считая Шерлоков и розовых пони, если на кого я до сих пор и смотрю, как на пример для подражания, так это на Симону де Бовуар. Представляю сейчас твои округлившиеся глаза. Но я ведь написала «пример для подражания», а не «идол». Обещаю, по девушкам ходить не буду. Вот по поводу беспорядочной половой жизни с мужчинами…тут, извини, ничего пообещать не могу. Тем более что мне представилась уникальная возможность переспать со столькими умными и знаменитыми мужчинами: Кристофером Тидженсом, Шерлоком Холмсом, Виктором Франкенштейном, да еще и прихватить парочку реально существующих/существовавших. Смею надеяться на твое снисхождение к моей слабости, Herzchen***.
К чему же все-таки Симона. У них с Сартром были те же проблемы, что и у нас (нет, мы не строчим на пару философские трактаты), недостаток времени друг для друга, который они компенсировали несовременными уже тогда письмами. Почему бы и нам не совместить наши жизни таким же образом? Мне было бы приятно сидеть дома и читать твое письмо, пока я окончательно не свихнулась от работы на вынос. Надеюсь, тебе так же было бы интересно почитать меня, пока едешь в театр.
И немного вернемся к степеням отчаяния и нехватки чего-то британского и безумно сексуального. Представь себе, насколько мне плохо, что даже книги посмели издеваться надо мною несчастной. Сижу, никого не трогаю, читаю «Желтый Кром» Хаксли, жду тебя и буквально нарываюсь на предложение: «У него были волнисто-каштановые волосы, а глаза очень яркого голубого цвета, вытянутая голова, узкое и довольно длинное лицо, орлиный нос».
Я перечитала это описание раз десять. Никого не напоминает, Шерлок? И дальше Хаксли пишет об этом субъекте, как об отпетом сердцееде и секс-символе всея эпоха. Так что если я еще в одном интервью прочту, как ты жалуешься на свою внешность, отлуплю книгой!
Вот так старый мескалиновый друг и натолкнул меня на мысль использовать эпистолярный жанр, дабы отвоевать еще частичку тебя у твоей работы. Надеюсь, если сложить вечерние поцелуи ко сну, мое «Доброе утро» (не могу удержаться, чтоб не заглянуть к тебе, пока ты еще спишь), которое, надеюсь, хоть как-то тебе передается, твои сообщения, пока добираешься до театра, и мои, когда еду домой, то мне хватит дожить до разрешения конфликта двух трудоголиков (свободных выходных или отпуска).
Целую и обнимаю на три дня вперед,
Привезу вагон и тележку бельгийских шоколадных конфет,
Твоя Рейнбоу Дэш».
***
«Сумасшедшая. Преклоняюсь перед твоим эпистолярным талантом, Дэш», - получила я искреннейшие заверения в своей неадекватности из старушки Англии как раз в тот момент, когда Хаммонд оттаскивал меня от созерцания очередного ретро автомобиля. Телефон стал ему в этом деле лучшим другом и помощником. Пока я отвечала Бенедикту, что сама доберусь домой, и никаких вагонов тащить не надо, Хаммонд, не церемонясь, протолкал меня метров на пять вправо.
Плохо быть философом-стоиком, я мужественно отказалась от помощи, и теперь со скрипом одолеваю последние ступеньки к двери дома. В сумке куча промо-бумажек с выставки, в руках толстенные альбомы с фотографиями коллекционных автомобилей и несколько коробок с разнообразными шоколадными конфетками сверху. На этот раз я дотащила разгром до кухни, где свалила в кучу коней, людей на стол и увидела на холодильнике привет от Бенедикта:
«Хеллс, моя маленькая Тинк,
