Шкипером на «Активе» был Ханс Боутроп с Сёндергаде. Круглый и добродушный мужчина, значительный обхват талии которого никак нельзя было отнести на счет такой популярной на марстальских кораблях поваренной книги, на первой странице которой большими буквами было напечатано слово «бережливость». Он научил Кнуда Эрика готовить похлебку, утверждая, что по способу приготовления она схожа со свиной, с той лишь разницей, что в состав его похлебки свинина не входила. Единственным источником вкуса было обильное количество коричневого сахара и уксуса, которые опрокидывались в кипящую воду вместе с несколько меньшим количеством сухарей.
Во время стоянки в гавани по воскресеньям полагалось тушеное мясо, для приготовления которого предназначалась специальная кастрюля с деревянной крышкой, почерневшей от старости. В отношении этого «лакомства» действовал единый для всех мясных блюд закон: время приготовления — неизбежные три часа.
Изредка бывал десерт. Пудинг, застывший в кофейных чашках и затем разложенный по тарелкам маленькими дрожащими куполами, порциями размером едва ли с пригоршню. Экипаж называл их «грудками монашек». Жилистое консервированное мясо из Аргентины они называли «канатной пряжей», солонину — «индейской задницей», салями же именовали не иначе как «Роскилльским шоссе».
Часто его укачивало от запаха стряпни, стоявшего в затхлом воздухе камбуза, тогда он открывал дверь и блевал прямо на палубу. В плохую погоду ее почти постоянно омывало волнами, и никто не замечал отторгнутых его организмом остатков пищи. Но в остальное время он с аппетитом поглощал еду собственного приготовления, удивляясь деяниям рук своих.
Кубрик, располагавшийся на носу, был таким крошечным, что вдвоем там едва можно было одеться. Под палубой хранился уголь для камбузной печи, а за трапом стоял ящик с картошкой, и, когда содержимое ящика начинало гнить, от него исходил пронзительный запах забродившего навоза. От цепного ящика тоже шел странный аромат, причиной которого была присохшая грязь с водорослями, зацепившимися за цепь во время поднятия якоря и оставшимися висеть и после того, как по ним разок прошлись метлой.
Зато от швартового каната шел добрый крепкий аромат дегтя.
Экипаж справлял нужду в бочку из-под пива с отпиленным верхом. Край бочки был окантован грубым железом, оставлявшим царапины на ягодицах. В штормовую погоду, когда палубу заливало водой, мальчик, случалось, падал вместе с бочкой. В хорошую — карабкался на бушприт и облегчался в пенные волны. Похоже было на унитаз со спуском, какой имелся у них дома, на Принсегаде.
Пресная вода предназначалась только для питья, так что о купании приходилось забыть. Палуба и то была чище. Раз в неделю они с юнгой, стоя на коленях, скребли ее «марстальской содой» — водили кирпичом по хрустящей подушке из влажного песка.
Отец Вильгельма на прощание подарил ему два куска кожи со шнурами.
— Для рук, — сказал он, как всегда лаконично.
Подробного объяснения не последовало.
Только когда в Эгерсунне на борт «Актива» погрузили кирпич для отправки в Копенгаген, до Кнуда Эрика дошел смысл этого подарка. Пиннеруп показал. Он привязал куски кожи к его рукам и подбодрил затрещиной.
А ведь заботится, подумал Кнуд Эрик.
Кирпичи передавали с причала, затем по цепочке в трюм, где штурман передавал их укладчикам. Они так и летали по воздуху, не по одному, а уложенные по четыре штуки. Связка весом десять-пятнадцать килограммов приземлилась в протянутые руки Кнуда Эрика, едва не сбив его с ног. Если б не кожаные нашлепки, руки бы ободрал до мяса.
За заботой штурмана крылась корысть: на что годится кок без рук?
Кнуд Эрик постоял, пытаясь отдышаться, и, шатаясь, сделал пару шагов в сторону портового рабочего, следующего в цепочке.
— Так не пойдет, приятель, — сказал рабочий, — не останавливайся, нельзя, передавать надо сразу, иначе руки отвалятся.
И он показал Кнуду Эрику, как разворачиваться, чтобы сразу перекинуть кирпичи дальше. В следующий раз Кнуд Эрик справился, хотя ощущение было такое, будто плечи вышли из суставов. Руки и ноги налились свинцом, он задыхался, но не сдавался, призвав на помощь все свое упрямство и злость, ярость, о существовании которой в себе и не подозревал. Эта сила шла не от слабых мальчишеских мускулов, бог весть где она гнездилась, скрывалась все эти годы.
Портовый рабочий время от времени на него поглядывал.
— Ты молодец, — произнес он, но слова ободрения плохо сочетались с жалостью во взгляде.
Мужчина он был немолодой, сильно потел, но занимался привычным делом. Вскоре он снова забыл о Кнуде Эрике: работа сдельная, простаивать не годится.
При заминке из трюма раздавался голос Пиннерупа:
— Опять этот чертов мальчишка?
