Народный гнев во времена Усатого был более откровенным: кинорежиссеры и писатели, не прибегая к эзопову языку, прямо требовали крови, смерти, расстрела для уродов, ставших на путь предательства.
А чего же вы, народный артист, требуете для тех, чьи «идеи не совпадают»? Убивать из-за угла, загонять в газовые камеры?
Так бы и говорили.
Марченко
пос. Чунский Иркутской обл.,
ул. Чапаева, 18
25 марта 1977 г.
Речь пойдет о явлении, по советским меркам почти безобидном и безопасном, — об обысках, слежке, подслушивании. Эти действия властей не угрожают нашей жизни, но делают ее непереносимой.
За 9 лет — с 1968 года — мы пережили 10 обысков (не считая тюремных и лагерных шмонов, пришедшихся на этот же период):
3 обыска в августе 1968 г. в Москве,
обыск в 1970 г. в ссылке в Сибири,
обыск осенью 1973 г. в Тарусе,
обыск зимой 1975 г. в Тарусе,
обыск зимой 1976 г. в поезде,
обыск 20 мая 1977 г. в ссылке в Сибири,
и два негласных обыска — в 1971 г. в Сибири и в 1974 г. в Тарусе; впрочем, негласных обысков, возможно, было больше, лишь о двух нам достоверно известно.
Что у нас отнимали на обысках? — Личные письма; личные документы; записные книжки; фотографии друзей; пишущие машинки; перепечатанные на машинке документы — в том числе конвенции ООН (1970), воззвания международной организации «Амнистия» (1977), документы группы Хельсинки (1977); ксерокопированные вырезки из зарубежных газет и журналов («Таймс», «Монд», «Нью-Йорк таймс», «Русская мысль» и др.); книги и брошюры — Солженицына (1971,1973), Копелева (1976), Сахарова (1977), Р- Конквеста «Большой террор» (1977), Евангелие (1971); литературу самиздата — «Хронику текущих событий» (1970), открытые письма и заявления и т. п. И неизменно, постоянно, неизбежно — каждое собственное записанное слово: дневники, черновики, наброски, заметки, конспекты; рабочие варианты сочинений уже опубликованных (на Западе, конечно); черновики, забракованные самим автором; наброски только задуманных работ. Все, что не удалось надежно спрятать.
Сразу сознаемся: нам известно, что некоторые изъятые у нас материалы считаются «криминальными» — например, «Хроника текущих событий», романы Солженицына. Известно по догадке и по опыту: за их «хранение» кто-то был осужден (кстати, узнать об этом можно только из «Хроники»). Мы не считаем это ни справедливым, ни законным; но сейчас, повторяем, ведем речь о другом.
Отбирают все подряд. Перед началом обыска «по делу Гинзбурга» подполковник Дубянский предлагает:
— Выдайте все сами.
(Закон требует, чтобы было предложено сдать «криминал» добровольно, подполковник знает закон назубок.)
— Что «все»? По делу Гинзбурга — что?
— Вообще все, что может нас интересовать.
— Что именно?
— Ну, вы сами понимаете. Например, произведения Солженицына…
— У нас нет. (Действительно уже нет, раньше отобрали.) И вообще вы пришли с обыском по делу Гинзбурга…
— Сахарова… Марченко «От Тарусы до Чуны». Есть?
Руки лейтенантов и подполковников перещупывают все наше имущество: грязное белье и детскую постель, тома Пушкина на полке и использованную бумагу в сортире, картошку в подполе и игрушки ребенка. Восемь пар ног шесть часов толкутся в наших двух комнатах; железный книгоискатель протыкает землю и стены.
Подполковники листают раньше нас наши письма, уши их приложены к отводной трубке нашего телефона (дважды за это время у нас отключали телефон в наказание за разговоры с заграницей). Конечно, мы разделяем негодование американских граждан в связи с вмешательством ЦРУ в частную жизнь. Но, право же, смешно читать возмущенные корреспонденции какого-нибудь Боровика или Стуруа о «тотальной слежке», досье на неблагонадежных в США и т. п. Да на них самих, на Боровика и Стуруа, наверняка в КГБ лежит уже не по одному тому. И на нас — тоже.
Одному из негласных обысков сопутствовал взлом двери (1971) — сотрудники госбезопасности работали под домушников; но не тронули ни денег, ни вещей, а украли фотографию Петра Григоренко, роман Солженицына, Евангелие, пишущую машинку и, конечно, все рукописи А. Марченко.
