Мы сидели в комнате у Лидии Корнеевны. Вошел Корней Иванович, шумно обрадовался гостям, удобно расположился в кресле, явно готовясь к длительной беседе.
Л. начал вспоминать эпизоды из своей практики зека-медбрата. Чуковский потускнел, сразу поднялся:
— Спокойной ночи.
Лидия Корнеевна потом сказала:
— Нет, нет, ничего не случилось. Просто Дед не выносит неприятных тем.
Он признавался в одном письме: «…я сделан ведь из такого материала, что больше пяти дней не умею горевать».
Марина Чуковская, невестка Корнея Ивановича, пишет: «…его не тянули к себе ни смерть, ни тлен, ни размышления о потусторонней жизни. Как будто эти вопросы он решил для себя раз и навсегда — и никогда к ним не возвращался».
Властное жизнелюбие было свойственно Корнею Ивановичу с молодости. Однако и эти глубинные силы, определявшие многие черты личности Чуковского и многие особенности его творчества, изменялись.
В 1958 году он писал приятельнице (у которой в один день умерли отец и сестра):
«…Я, потерявший сына, дочь, нежно любимую Марию Борисовну[44] и ежедневно теряющий самого себя — необыкновенно быстрыми темпами, — понимаю вас и вашу тоску лучше многих. «Я изучил науку расставанья»[45] и понял, что главное в этой науке — не уклонение от горя, не дезертирство, не бегство от милых ушедших, а также не замыкание в горе, которому невозможно помочь, но расширение сердца, любовь — жалость — сострадание к живым…»
Секретарь и преданная сотрудница Клара Лозовская вспоминает: «Последнее годы Корней Иванович тщетно надеялся, что отыщется собеседник, с которым он душевно и (по его словам) с аппетитом поговорит о смерти… это была настоятельная потребность, и никто не мог утолить ее».
Он все чаще читал из Тютчева («Когда слабеющие силы…»).
«… — Всю жизнь я изучал биографии писателей и знаю, как умирали Некрасов, Щедрин, Уитмен, Уайльд, Толстой, Чехов. Я хорошо изучил методику умирания и знаю, что умирать не так страшно, как думают…
— Я совершенно ясно представляю себе, как в тысяча девятьсот восьмидесятом году, проходя мимо нашего балкона, кто-то скажет: «Вот на этом балконе сидел Маршак!» — «Какой Маршак? — поправят его. — Не Маршак, а Чуковский».
В самых трудных, для многих людей непосильных размышлениях о своей смерти он оставался литератором, историком литературы, сохранял юмор.
В последние часы в больнице, сознавая близость конца, сочинял шутливые стихи.
Так мужественный художник дописал свой автопортрет.
— Последнее, что писал Лев Толстой за несколько дней до смерти, ответ на письмо Чуковского.
Чуковский просил литераторов, художников, общественных деятелей выступить «…против неслыханного братоубийства, к которому мы все причастны, которое мы все своим равнодушием, своим молчанием поощряем.
…пришлите мне хоть десять, хоть пять строк о палачах, о смертной казни…»
Он получал ответы от Репина, Короленко, Л. Андреева и др.
Более полувека Корней Иванович дружил с Анной Ахматовой. На протяжении нескольких лет почти ежедневно бывал в мастерской Репина. Работал рядом с Горьким во «Всемирной литературе». Хорошо знал Бунина, Шаляпина, Маяковского, Пастернака. Запросто встречался с ними, писал о них, исследовал тайны их ремесла. Зиновий Паперный вспоминает, как К. И. внезапно сказал: «Мне сейчас померещилось, что за столом сидят Блок, Маяковский… Как будто приснилось».
Чуковский был исследователем, классиков и их собеседником. Но и на высокогорьях культуры сохранял пыл репортерской молодости. Когда он полюбил Уитмена, переводил его, проникал в его чужеязычный и чужеродный стих, он потом еще и «подавал» его как чрезвычайное событие, сенсацию. Футуристов он воспринимал сначала как нечто скандальное, как героев фельетонов и памфлетов. Но очень рано ощутил, понял огромность таланта Маяковского.
Он ни на мгновение не забывал, что литература началась задолго до него и будет продолжаться бесконечно. И полагал, что она создается не только великими, прославленными, но и множеством рядовых мастеров и подмастерьев слова.
— Тот, кто написал хоть одну талантливую строку на скрижалях русской словесности, жил не зря.
Это мы слышали от него много раз.
В первом десятилетии века он высмеивал в рецензиях-памфлетах книги Чарской, Вербицкой, Лукашевич, журнал «Задушевное слово», слыл «убийцей литературных репутаций».
