«У нас теперь террор догматиков-абстракционистов. Как вашим важно было бы это увидеть. У наших абстракционистов ведь ложное чувство превосходства.
Но когда в Третьяковской галерее я вижу официальное советское искусство, грустно, даже стыдно становится».
Художник Андронов говорит ему: «Ваш роман «Глазами клоуна» — это все про меня».
— А есть ли в литературе что-либо, подобное вашей живописи?
Все:
— Да, есть.
На обратном пути повторяет: «Как важно, что я все это увидел. И как глупо, что именно этого нам, иностранцам, не показывают».
«Какая организация более властная — Союз писателей или Союз художников?..»
«А что мы можем для этих людей сделать?» (Каждый приезд, все годы мы слышали этот вопрос.)
31 июля. Генрих рассказывает, как был в «Новом мире». Твардовский очень ему понравился. «Сразу видно, что незаурядная личность. Да и мне хотелось узнать, кто меня здесь публикует».
…Они уезжают на две недели в Дом творчества в Дубулты. На вокзал В. Стеженский привез книгу Анны Зегерс «Толстой и Достоевский». Я говорю: «Вот нет журналистов, надо бы сфотографировать — Бёлль с книгой Зегерс». Он серьезно: «Не возражал бы. Я хорошо отношусь к Зегерс».
16 августа. Ждем Бёллей на аэродроме в Ленинграде. Они все загорелые.
В такси: «Не допускайте к Фришу сотрудника Инкомиссии К. Он уже нам сказал, что в «Хомо Фабер» есть декадентщина, мы ее выбросим. Если бы Фриш услышал, он бы его убил».
Ему в Дубултах не понравилось. Просит книгу В. Семина.
17 августа. Тремя машинами едем в Комарово к Ахматовой.
18 августа. В Москве в последний день едем с Аннемари за покупками.
— Как в вашей семье относились к фашизму?
— Все были против, все, кто был вокруг меня. И в семье Бёллей тоже, они были противниками фашизма.
— Вероятно, вы ощущали одиночество?..
— Ничего подобного. Мы знали, что все хорошие люди с нами.
Она работала машинисткой в частной фирме.
19 августа. Провожаем Бёллей.
Генрих говорит: «Скорее к письменному столу. Замысел распирает. День буду лежать, а потом работать, работать…»
В 1965–1966 гг. мы писали Бёллю, теперь уже в доверительных письмах, окольными путями, что Даниэль и Синявский были арестованы и осуждены за то, что публиковали свои произведения за границей, что у друзей Солженицына был обыск, забрали рукописи и часть личного архива.
Обращения группы писателей в правительство и к съезду партии остались без ответа.
1966 год.
Из дневников Р.
27 сентября. Приезжает Бёлль с сыновьями Раймундом, Рене и Катариной фон Тротт, дочерью его покойного друга. Беленькая, круглая, веселая. Он усталый, очень загорелый. «Был дивный отпуск в Ирландии».
Его приглашают в университет, он отказывается: «Хочу кое-что сделать для фильма о Достоевском и видеть друзей. Мне врачи запретили публичные выступления. Правда, в субботу пришлось запрет нарушить: открылся театр в Вуппертале, там я говорил».
Вечером у нас. Предлагаю ему председательское место за столом. «Нет, я не из породы председателей».
После ужина идем на Красную площадь. Резкий ветер. Генрих рассказывает про отца Катарины. Фон Тротт цу Зольц из аристократической семьи, ушел из дома, стал рабочим. С 1930 по 1933 год был активным коммунистом, потом стал католиком. Он был арестован, но только после 1945 года заявил о перемене взглядов, не хотел отступаться от преследуемых товарищей по партии.
Сразу после войны они вместе издавали журнал.
«Я купил дом в деревне. Шестьдесят километров от Кёльна. Пришлось перестраивать, из-за ремонта Аннемари и не могла с нами приехать. Сегодня она с друзьями там собирает яблоки. Я буду там работать, проводить не меньше четырех дней в неделю».[21]
Генрих считает, что подготовительная работа над фильмом о Достоевском займет в этот раз пять-шесть дней, не больше.
Хочет посмотреть обыкновенное кладбище, не Новодевичье, а такое, где хоронят официантов, портных, не членов Союза писателей. И обыкновенную деревню, не писательскую.
28 сентября. Встретились у Спасских ворот. Идем в Кремль. Лев с молодыми — в Оружейную палату. Генрих не хочет, мы с ним гуляем по Кремлевской площади. «Когда я посмотрел на эту дикую роскошь в Оружейной, я понял, почему у вас произошла революция. Ничего подобного в мире не найдешь».
Впервые много говорит о болезнях. Во время войны целый год была дизентерия. И осложнение на печень. Сейчас плохо и с сердцем, и с легкими, и с давлением.
Рассказываю ему содержание «Ракового корпуса».
— Великолепно найдено место действия. Будет ли напечатано?
— Не знаю. Роман должен появиться в «Новом мире». Цензура задерживает, автор не идет на уступки, а Твардовский, кажется, устал бороться.
— Понимаю, понимаю. Он и тогда, год назад, показался мне усталым. Я сам часто устаю бороться за свое, очень хорошо, что есть друзья, которые тебя поддерживают. Но быть в одиночестве — это тяжело. Твардовскому нужно принять «причастие буйвола» — без этого нельзя делать журнал. А поэту с этим нельзя жить.
Пытаюсь пересказать только что прочитанные стихи Твардовского о матери («В краю, куда их вывезли гуртом…»).
— А его родители действительно были кулаками или они — так называемые?
