Поздно ночью вокруг лампы, среди шуршащих бумажек, отчетов и документов, комитет проводил совещание.
– Владельцы фабрик были главными эксплуататорами пролетариата.
– Даже хуже, чем землевладельцы.
– Самые опасные из классовых врагов.
– Мы выполняем задание огромной важности для дела революции, и никакие личные чувства не должны вмешиваться в нашу работу.
– Приказ из Москвы – дети бывших владельцев фабрик исключаются в первую очередь.
Голос спросил, взвешивая каждое слово:
– Будут какие-нибудь исключения из этого правила, товарищ Таганов?
Он стоял у окна, руки были сжаты за спиной. Он ответил:
– Никаких исключений.
Имена исключенных были напечатаны на длинном листе бумаги, который был приколот к доске в деканате Технологического института.
Кира ждала этого. Но когда увидела свое имя в списке: «Аргунова Кира», она закрыла глаза и снова перечитала два слова, чтобы окончательно удостовериться.
Потом она заметила, что у нее открылся портфель; она аккуратно закрыла замок, поглядела на дырку в перчатке и высунула в нее палец посмотреть, на сколько он вылезет, затем скрутила распущенную нитку в маленькую змейку и смотрела, как она снова распускается.
Затем она почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Она повернулась. Андрей стоял один в нише окна. Он смотрел на нее, но не сделал никакого движения навстречу, не сказал ни слова, не наклонил голову в приветствии. Кира знала, чего он боится, на что надеется, чего ждет. Она подошла к нему и, посмотрев прямо в глаза, протянула руку с той же доверчивой улыбкой, которую он всегда видел на этих молодых губах, только теперь эти губы немного дрожали.
– Все в порядке, Андрей. Я знаю, ты ничего не мог сделать.
Она не ожидала от него благодарности за эти слова. Эта благодарность болью прозвучала в его голосе, когда он ответил ей:
– Я бы отдал тебе свое место, если бы я мог.
– Все в порядке… Что ж… Видимо, я никогда не стану инженером… и никогда не построю мост из алюминия.
Она попыталась рассмеяться.
– Все в порядке. Мне всегда говорили, что мост нельзя построить из алюминия.
Она заметила, что ему труднее улыбаться, чем ей.
– И, Андрей, – сказала она мягко, зная, что он не осмелится спросить об этом сам, – это ведь не значит, что мы больше не увидимся, правда?
Он взял ее ладони обеими руками.
– Не значит, Кира, если…
– Ну, что ж, главное, что не значит. Дай мне свой номер телефона и адрес, чтобы я смогла тебе позвонить, потому что мы… мы здесь не увидимся… больше… Мы такие хорошие друзья, что – ну разве не смешно? – я даже не знаю твоего адреса. Ну да ладно. Может быть… может быть, мы станем еще бо́льшими друзьями теперь.
Когда она пришла домой, Лео лежал, развалившись на кровати. Он не поднялся, услышав ее шаги, а лишь посмотрел в ее сторону и засмеялся. Он смеялся сухо, монотонно, бессмысленно.
Кира стояла неподвижно, глядя на него.
– Вышвырнули? – спросил он, приподнимаясь на дрожащем локте, волосы закрыли ему лицо. – Можешь не рассказывать. Я знаю. Тебя выставили пинком. Как собаку. И меня тоже. Как двух собак. Поздравляю, Кира Александровна. Прими сердечное пролетарское поздравление.
– Лео, ты… ты напился!
– Конечно. Чтобы отпраздновать… Все мы напились. Десятки, сотни студентов университета. Тост за диктатуру пролетариата… Много тостов за диктатуру пролетариата… Не смотри на меня так… Это хорошая старая традиция – пить на днях рождения, свадьбах и похоронах… Что ж, мы не были рождены вместе, товарищ Аргунова… И у нас не было свадьбы, товарищ Аргунова… Но мы увидим последнее… Мы увидим… последнее… Кира…
Она стояла на коленях у кровати и, прижимая к своей груди бледное лицо, с искаженным, как рана, ртом, приглаживая мокрые волосы на его лбу, шептала:
– Лео… любимый… не надо делать этого… Не то сейчас время… Мы должны теперь хорошенько подумать… – В ее голосе не было уверенности. – Это не опасно до тех пор, пока мы не сдадимся. Ты должен заботиться о себе, Лео… Должен беречь себя…
Его рот раскрылся, чтобы произнести: «Зачем?»
Кира встретила Василия Ивановича на улице.
Ей стоило больших усилий не показать изумления тем, насколько он изменился. Она не видела его с тех пор, как умерла Мария Петровна, и тогда он так не выглядел. Сейчас он шел, как старик. Его чистые гордые глаза впивались в каждое лицо горьким взглядом подозрения, ненависти и стыда. Его морщинистые, когда-то мускулистые руки неуверенно дергались, совершая бесполезные движения, как у какой-нибудь старухи. Две складки пролегли от уголков рта к подбородку, складки такого страдания, что любой невольно ощущал вину за то, что увидел это и догадался о причинах.
– Кира, рад увидеть вас снова, рад увидеть вас, – пробормотал он; его голос, его слова беспомощно взывали к ней. – Почему вы больше не приходите? Дома такая тоска. Или… или, может быть, вы слышали… и не хотите прийти?
Кира ничего не слышала. Но что-то в его голосе сказало ей, что не нужно спрашивать, о чем она могла услышать. Она вымолвила с самой теплой улыбкой, на которую только была способна:
