Мы замолчали, обдумывая эту неожиданную версию. Но она была слишком невероятна. Вот так уехать, бросив здесь все? Дом, больных, которые стекались к нему со всего уезда, даже свои драгоценные тетрадки? И кроме того, была еще одна причина, по которой он не мог покинуть Полынью: Валерия. Нет, невозможно. А зачем ему расставаться со своим перстнем? Мне был ближе ход рассуждений Комочкова. Чтобы опровергнуть версию Маркова, мне пришлось рассказать им о последнем увлечении деда, о его молодой жене.
— Старый ловелас, — хмыкнул Марков. — Тогда, конечно, это меняет дело. Теперь меня интересует другое: кто же похитил из могилы этот злополучный перстень?
— Тот, кто и убил деда, — сказал я.
— А какую ценность он представляет?
— Магическую.
— А может быть, ты сам и спер его сегодняшней ночью?
— Ну конечно. Как же ты сразу не сообразил?
В это время в комнату заглянул Сеня Барсуков. Выглядел он более бодро, чем в последние дни, когда постоянная хмурость не сходила с его лица. Я даже порадовался, что он возвращается в свой прежний образ добродушного увальня. А Сеня, увидев мою шевелюру, неприлично заржал.
— Поздравляю с совершеннолетием, — сказал он. — С чего это ты вдруг поседел?
— От тоски, что вижу твою харю каждый день, — огрызнулся я. — Мы тут чай собрались пить, присоединяйся.
— А чего-нибудь посущественнее не найдется?
— Припасы кончаются. Но и идти за карточками к Намцевичу не больно-то охота.
— Так надо разжиться где-нибудь хотя бы мукой, крупами…
— Все это есть у тетушки Краб. В неограниченном количестве. Придется потрясти старушку. Она встает рано, предлагаю пойти всем вместе.
Возражений не последовало, и мы вышли из дома, оставив наших женщин досматривать последние утренние сны. Я подметил одну особенность, свойственную Полынье: здесь и погода и настроение менялись довольно быстро. Сейчас вовсю светило ласковое солнце, обещая светлый и жаркий день, а ведь предрассветное небо было затянуто темными тучами и скопившийся в невидимых резервуарах дождь готов был хлынуть на землю. Ночью я испытал сильные потрясения, чуть не разбился насмерть, даже преждевременная седина тронула мои волосы, а теперь я беззаботно шел по улице вместе с друзьями, как в прежние времена, и мы весело болтали о пустяках и просто радовались свету, теплу, тому, что будет и новый день, и новая неизбежная удача в жизни, и новые испытания в ней. Здесь, в Полынье, смешное и трагическое, глубинное и легкое, мимолетное и вечное соседствовали. Из-за подобных перемен я порой начинал ощущать себя в некоем ирреальном мире, словно бы был выдернут из своей привычной жизни ради какого-то непонятного эксперимента. Проверки самого себя. Может быть, на прочность? Или человечность? Трудно сказать, поскольку события, к которым мы все прикоснулись, начинали только входить в свою заключительную фазу. И еще мне казалось, что Полынья является действительно огромным театром, где перемешались и актеры, и зрители, и даже сами создатели трагического спектакля, где мне отведена одна из главных ролей.
Дверь в дом тетушки Краб была заперта изнутри, и сколько я ни стучал, ответом мне была полная тишина. Я обошел вокруг дома, пытаясь заглянуть в окна, но они были занавешены шторами и затворены на шпингалеты. Я побарабанил и по стеклам, но и это не принесло никакого толку. Дом словно вымер.
— Что будем делать? — спросил Комочков.
— Не знаю. Не нравится мне все это, — ответил я и рассказал друзьям о ее ночных страхах.
— Может быть, ее удар хватил? — предположил Барсуков.
— Надо ломать дверь, — решительно произнес Марков. — Вадим прав, здесь дело нечистое.
— Зачем же сразу дверь? Лучше окно, — посоветовал Комочков. — Вон, разобьем форточку…
Марков посмотрел на фрамугу, потом подтащил к окну деревянный чурбан и встал на него.
— Покажу вам, как это делают воры-домушники, — сказал он. — Запоминайте, пригодится.
Мы еще не успели ничего сообразить, как Егор резко ударил локтем по форточке, вытащил осколки стекла, бросив их на землю, а затем, каким-то непостижимым образом, словно змея, вполз в узкое пространство и нырнул внутрь дома. Мы услышали только мягкий шлепок упавшего тела.
— Классно! — заметил Сеня. — Он и в замочную скважину пролезет. Ему надо премию выписать.
— Сейчас ему тетушка выпишет… ухватом, — сказал Комочков. — Чего это он там застрял?
Прошло минуты три напряженного ожидания. Наконец щелкнули шпингалеты, окно открылось, показалось лицо Маркова. Оно было очень серьезно.
— Коля, беги за милиционером, — мрачно произнес он. Потом посмотрел на меня и добавил: — Доктор уже не нужен…
Когда он открыл дверь, отодвинув внутреннюю задвижку, и мы с Сеней вошли в комнату, то нашим глазам предстала страшная картина. Тетушка Краб лежала на кровати, полураздетая, а горло ее было перерезано от одного уха до другого. Эта зияющая кровавая рана напоминала еще один огромный рот.
