— А это уж вам карты в руки, — на преферансном языке ответил Николай. И, продолжая тасовать колоду, добавил: — Шли мы с ним вдоль берега озера, разговаривали, а потом он как повалится на землю, как сожмется, застонет… Я испугался, думал, концы отдает… Ну, немного пришел в себя. Хорошо, что ваш дом рядом. Еле довел. Что будем делать, доктор? Можно ли его сейчас трогать?
— Нет, пусть лежит, — поспешно отозвался Мендлев. — Очевидно, лучше ему остаться у меня до утра. — Он пощупал мой лоб, потом пульс. — Странно…
Доктор вышел в соседнюю комнату, затем вернулся с фонендоскопом и аппаратом для измерения давления. Но за это время мы успели обменяться с Комочковым парой фраз:
— Это не дом, а крепость, смотри, какие решетки.
— Лежи, больной, и побольше постанывай. Главное, что он хранит верность клятве Гиппократа, не выгнал тебя, чтобы ты подыхал под забором…
Мендлев начал выслушивать меня, бормоча себе под нос:
— Странно, странно… Пульс почти ровный… Тоны сердца ясные, неприглушенные… Может быть, перитонит?
— Точно, перитонит! — авторитетно заявил Комочков. — Он с утра за живот держался.
— Живот мягкий… Странно, странно… Наверное, кардиология. Что-то связанное с неврозом… На лицо явная астения…
Минут десять он ощупывал и выстукивал мое тело, а я продолжал громко дышать, мучительно корчиться, изредка постанывать. Не думаю, чтобы я переигрывал, хотя порой мне страстно хотелось рассмеяться, глядя на встревоженно-глупое лицо Николая. Наконец доктор беспомощно произнес:
— Не могу поставить даже предварительный диагноз. Главное, чтобы он сам ответил на мои вопросы. Подождем до утра, когда он придет в сознание. Но, скорее всего, это нейроциркуляторная дистония.
— Чего? — переспросил Комочков. — Точно. Она самая.
— Сейчас я дам ему валокордина и сладкого чая, а вы пока идите домой, — сказал доктор.
— А может быть, я останусь с ним до утра? — попросил Комочков. — Где-нибудь тут… на коврике. Как собака. Мне не привыкать.
— Нет, — твердо произнес доктор. — Я сам о нем позабочусь. А с вами мы увидимся утром.
