— Вся Полынья играет в какие-то загадки. И прятки. Похоже, это нечто вроде местного вида спорта. Скажите хотя бы, зачем я вам вообще понадобился?
— Чтобы отразить готовящийся удар.
— Ну, один удар, ваш, я отразить не успел. Вряд ли сумею и следующий.
— Молчите! — Валерия прижала палец к губам и прислушалась.
Но кругом была тишина, только где-то далеко в поселке отрывисто пролаяла собака. Странный разговор мы вели в полутемной комнате, еле различая друг друга в узкой полоске лунного света. Валерия сидела рядом со мной, почти касаясь меня плечом, а ее точеный профиль был загадочно бледен, словно оживающий на листе бумаги рисунок. Я, скосив глаза на полупрозрачную кружевную ночную рубашку, не мог не залюбоваться почти обнаженной девичьей грудью с темнеющими сосцами. Но ее, казалось, мало тронуло мое неожиданное волнение. Она словно бы и не принимала меня за особу мужского пола. Так, за какое-то недоразумение в брюках, которое тем не менее должно в чем-то помочь.
— Он может подкрасться незаметно, — продолжила Валерия. — Он очень хитрый и… бесшумный. Тогда нам конец.
Я снова подумал о Намцевиче, но она, очевидно, имела в виду кого-то другого. Того, кто стоит за ним. Может быть, это Монк? Или есть еще кто-то, неизвестный ни мне, ни другим жителям Полыньи?
— Успокойтесь, — сказал я. — Клянусь, что помогу вам во всем. И хотя я не обладаю задатками супермена, но постараюсь оградить вас от неприятностей.
— Неприятности прежде всего ожидают вас и ваших друзей. А также и всех остальных, кто живет в поселке. И вы один можете противостоять им.
— Почему? Я самый обычный человек. Я просто неудавшийся актер. И совсем несчастливый муж. Я — никто.
— Неправда, — возразила Валерия. — Вы — внук… Арсения. А значит, только вы и готовы к борьбе, хотя сами пока не догадываетесь об этом. У вас есть тот же дар, что и у него. И он обязан проявиться. Только вы можете стать достойным противником. Остальные для него не представляют серьезной опасности. Их раздавят.
Меня немного задело, что она называет моего деда не по имени-отчеству, а этак фамильярно — Арсений, словно он был ее ровесником. И кого она постоянно имеет в виду? Кто этот монстр, левиафан, с которым мне нужно сразиться? А если я не хочу? Я всю жизнь избегал любых конфликтов и стремился жить в покое. К этому меня приучила изнеженная и сытая Москва. Я — типичный продукт нашего времени, и Милена в отношении меня и мне подобных абсолютно права. Мы не способны на героические поступки. Но сейчас, слушая Валерию, мне было и лестно и приятно, и я даже чуточку поверил в то, что смогу сыграть роль защитника и спасителя. И возможно, это будет самая лучшая роль в моей жизни. По крайней мере, я постараюсь исполнить ее «на бис». Но, в отличие от театра, здесь будут настоящие кровь и слезы, подлинные любовь и смерть. Это я хорошо чувствовал, а все предыдущие дни в Полынье лишь служили тому подтверждением.
— Что значил для вас мой дед? — задал я несколько коварный вопрос, поскольку знал о его последней любви к ней, к этой таинственной красавице, призванной подавать нектар богам либо самой восседать среди них. Но ее ответ превзошел все мои ожидания, просто ошеломил меня.
— Он… мой муж, — сказала она.
— Он был… вашим мужем? — как эхо, переспросил я, не в силах поверить. Кто из нас троих тронулся рассудком: она, я или мой дед перед своей смертью?
— Да, был, — ответила Валерия. — Это правда.
— И вы любили его?
— Нет. Ни единого дня.
— И все же были его официальной женой?
— Можно ли считать официальным обряд, совершенный Монком? Когда вы клянетесь в верности не друг другу, а извивающейся змее и целуете ее жало? Когда вам дают испить кровь, а вместо кольца погружают палец в горсть пепла? И наконец, вот это… — Она обнажила левое плечо, и на белоснежной коже я разглядел небольшое, величиной с копеечную монету, пятно. Это было клеймо, изображающее человеческий глаз со зрачком и ресницами. Он словно бы вглядывался в меня, в мое изумленное лицо. Неужели и деду поставили такую же мистическую отметину, призванную следить за всеми и за ним самим? Как вообще он решился на подобный обряд и почему не обратился к отцу Владимиру? Или это противоречило правилам игры? Неужели его любовь была так сильна и столь слепа, что он, не понимая происходящего, позволил превратить себя в куклу в руках Монка? Быть того не может.
— Такое же клеймо поставили и Арсению, — сказала Валерия, угадав мои мысли. — Правда, потом, чуточку отрезвев, он оттаскал Монка за бороду, но это уже не играло никакой роли.
— Но… почему, почему вы решились на это? — произнес я.
— Меня просто продали, — ответила Валерия. — Как рабыню. И поверьте, цена была достаточно высока.
— Я не понимаю. Неужели это сделал Намцевич?
— Да. И он имел на это полное право.
— Что же это за право такое? — Наш разговор становился все более фантастическим, мы словно плыли впотьмах к какому-то неясному берегу.
— Право сильного… Чьей воле я не могла противиться. Он слишком многое сделал для меня, — чуть слышно отозвалась Валерия. — Это он дал мне новую жизнь.
