Это рассказ о талантливой начинающей художнице, ее интересном семействе и ложных авторитетах.
Нарисовала как-то Мышка картину. Ну, и что, скажете вы, мало ли их, художников, марающих бумагу. Да Мышка-то была маленькая и пугливая, из очень чинного семейства. Она бы никогда не отважилась рисовать, да вот задумалась (ну, никак не может избавиться от этого недостатка) и сама не заметила, как её тоненький хвостик принялся чертить на пыльном полу. Картина! Это была неслыханная дерзость со стороны маленькой, серой Мышки, ведь в их семействе было только два признанных художника и каких!
Мышка вздохнула, вспомнив об ученой, постоянно взъерошенной, мыши со шкуркой, перепачканной краской. Это была великая художница, говорят, ее прапрабабушка отгрызла кусочек деревянной рамки картины Рембрандта. Кто такой Рембрандт, наша Мышка (впрочем, как и все остальные) не знала, но очень благоговела перед знаменитой мышью, которая все свои картины тоже сгрызала, даже не дав на них поглядеть. А ещё в их семейке был неподражаемый мышь Гог. Этот прекрасный художник, чьих картин ещё никто не видел, ходил на задних лапах с тросточкой, у которой было особое название – «Спичка». Гог был очень внушительной мышью, для которой были неприличны частые прогулки и поэтому, принося себя в жертву живописи, Гог целыми днями сидел за столом, на котором неизменно лежала пара листов и пара кистей. Никто из всей семьи, даже грозная бабушка Кышка (на чьей совести была масса несчастных и один сведенный ею с ума кот), не смели нарушить его работу, и лишь два ученика, молодых мышонка, взятых из милости, беспрестанно сновали из кабинета на кухню, чтобы хоть как-то облегчить художнику муки таланта. Но даже они не видели произведений Гога, никто из недостойных мышей не видел их, но все знали, со слов самого художника, что они … божественны.
Однажды старый дедушка Ша (тонкий кошачий политик, не раз возглавлявший посольства к усатым) закапризничал и потребовал, чтобы ему на юбилей была подарена картина Гога. Когда, с большими предосторожностями, между третьим и четвертым обедами, эту весть донесли до художника, то тот отказался и так обиделся на приказной тон, что вынужден был ввести пятый, незапланированный ранее обед.
Утром в большой норке царило напряжение: старый Ша приказал перекрыть ход на кухню и не допускать туда ни учеников, ни Гога, если картина не будет готова к завтрашнему дню. Это был ход жесткого, опытного дипломата. К тому времени, когда мышата должны были подавать первый обед, по расписанию стоявший после 3 завтрака, толстый, сонный Гог, тяжело переступая и опираясь на спичку, вышел из кабинета и направился в главную залу. Два трепещущих от возбуждения мышонка семенили за ним, сгибаясь под тяжестью принадлежностей. Вся семья вздохнула свободно. Дедушка Ша, пишущий в спальне свои мемуары, бегал по комнатке и радостно потирал лапки: «Что значит опыт, – думал он и, воинственно выпятив грудь, решил, – Эх, пахну ещё сыром!»
Старые мыши и их снохи, молодые отцы с мышатами, мышки-девочки – все собрались вокруг Гога, чтобы понаблюдать за таинством живописи.
Посреди залы был разложен лист бумаги, рядом стояли 2 чашки с черной и красной краской. Вот Гог вошел в первую из них, толпа замерла. Неожиданным прыжком художник перескочил на средину листа и тяжело, так что гудел пол, запрыгал по нему:1, 2, 3, 4, 5 – после пятого он вдруг сел, затем откинулся на спину и тут же захрапел. Мыши восхищенно простонали. Мышата-ученики, сделав сородичам знак не шуметь, окунули хвостики в красную краску и засновали по листу, тщательно прижимая их к поверхности. Через несколько минут картина была завершена. Совершенной формы отпечатки лапок Гога оттенялись лабиринтом красных линий, это была первая картина, которую видели мыши.
Вспомнив этих признанных талантов, Мышка поспешно принялась уничтожать рисунок, даже толком не разглядев того, что было на нем изображено. Она горько, раскаянно всхлипывала и слезы падали на её дрожащие лапки, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязь.
Мышка чувствовала себя ужасно несчастной и ничтожной. О, этот противный хвост, Мышка взглянула на него в негодовании и тут же, испугавшись этого чувства, вся сжалась в крохотный комочек. «Пи-пи-пи…» – раздался горестный писк, от стыда и осознания собственной недостойности её шерстка даже порыжела. Мышка окончательно пришла в отчаяние, и весь вечер просидела в темном углу, стыдясь показаться на глаза мышиного семейства. А, впрочем, её никто и не хватился.
Далеко заполночь, когда из всех норок уже доносились мышиные храпы, Мышка вдруг подняла голову и задрожала. Она почувствовала, как что-то поднимается внутри неё, ощутила, как этот шквал подбрасывает её маленькое тельце. Мышка в страхе уцепилась за бугристую поверхность стены и отчаянно пропищала. Страх и чувства так давили на неё, что ей хотелось упасть на колени и… Если бы у мышей был Бог, то в ту ночь наша Мышка постриглась бы в монахини. В этом крохотном сердечке клокотали эмоции, властно подгонявшие Мышку, которая, все ещё попискивая от ужаса, кинулась за бумагой и красками.
