Иноземцам, европейцам, конечно же, сложнее. Не всегда, но в нашем конкретном случае. Объясняю почему. Для нас перформанс — он и есть перформанс. Но в данном случае не работает классическая формула: перформанс, он и в Японии — перформанс. То есть, вернее, в Японии-то он — перформанс. Но если взять понятие Японии в расширенном значении, включив в него и Европу, то дело обстоит гораздо сложнее. То есть, вернее, проще. В этом вся и сложность. Ой, совсем я вас запутал. Однако же для них перформанс — вещь обычная. То есть когда что-либо представляется (перформируется), та же театральная постановка, <это> и есть перформанс. С инсталляцией еще хуже. Для нас инсталляция — это Инсталляция. Для них же инсталляция не значит ничего особенного. То есть это может быть простой установкой (инсталлированием) в вашей ванной обычного сантехнического оборудования. Но об инсталляции в другой раз, а сейчас о перформансе. Так вот, для них на Западе это обычное понятие, как бы обросшее достаточно прозрачным слоем нового смысла. Для нас же, как и вообще во все предыдущие нашествия иноземных слов (сопутствовавшие вторжению новых идей, наук, технологий, элементов быта), подобные термины обретали поначалу экзотический, а иногда пугающе или радостно-магический смысл. Иногда же они несли идеологически-расширительный либо просто неопределенно-призывный или ругательный смысл — пролетарий, буржуазия, постмодернизм, ваучер, материализм и т. д. К счастью, со временем все останавливалось на простом холодно-ограниченном терминологическом значении. Это о словах, которые так часто нас мучают в отрыве от предметов, которые они вроде бы обязаны просто представлять.
Так вот.
Современное искусство, его краткая история от начала века заполнена беспрерывным возникновением подобных слов и терминов, отражающих все убыстряющийся процесс новоизобретений и открытий. Зачастую история эта похожа на телевизионный сериал. Можно, конечно, смотреть с середины или отдельными сериями. Но при этом теряется последовательность, общий замысел и зачастую смысл: этот вот богач в первых сериях был бедняком-садовником и даже сидел в тюрьме и был женат на этой вот, которая мучается с тем, другим, и потеряла уже двух детей, зато чистой вышла из авантюры, в которой по уши погряз некий третий, бывший в начале сериала еще розовощеким малышом, подававший надежды в музыке, доросший почти до должности сенатора и теперь живущий с молодой мексиканкой в горах, а мексиканка-то — бывшая жрица какого-то диковинного божества, окруженного дикими и страшно рычащими чудищами и т. д. и т. п. Так же вот и с современным искусством. Ну, просто буквально один к одному, кроме разве что истории с сенатором.
Поскольку современные стили и направления длятся весьма короткий промежуток времени, они не успевают стать банальными, не входят с детства в неразличаемую привычку, не становятся обыденным зрением, взглядом не только на произведения искусств, но и на природу и вещи ежедневного обихода.
В общем-то в перформансе нет ничего странного. Даже больше — он чрезвычайно обыден, напоминая какие-либо новогодние семейные развлечения, студенческие капустники и пр. Просто приходишь в какой-нибудь зал и видишь, как люди разыгрывают некое нехитрое действо с незатейливым драматургическим содержанием. Можно смотреть как одну из вышеприведенных частей телесериала.
Для людей же, вовлеченных в современное искусство, это предстает во всей своей сложной и многозначительной полноте, осмысленной местами свершения, именами участников, объяснительными теориями и текстами, фоном, на котором все это происходит.
Что есть, собственно, деятельность художника? С давних лет так называемой секуляризации европейского искусства, то есть отхода его от церковно-канонической жизни и деятельности и перехода на обслуживание светского общества, актуализировались две стороны этого процесса. Первая — текст, картина, произведение искусства с его качеством, стилевыми и жанровыми особенностями, и вторая — сам художник, его личность и проблема авторства. Иными словами, когда говорят: это замечательные, гениальные, неземные стихи, живопись, роман. И когда говорят: это как у Пушкина, как у Рембрандта и т. д. Долгое время это раздвоение представало проблемой безнравственности гениального художника или экстравагантностью его поведения на людях. Помню, одна моя знакомая писала своей юной дочке, познакомившейся на юге с какими-то художниками: «Будь, доченька, осторожна, художники — люди неприличные». А что, неправда? — правда! Либо же обратное — пристальное слежение за художником, певцом, литератором горящими глазами, и вопросы к ним, помню, на встречах по телевидению: Ваш идеал женщины? Как надо жить? — Жить надо честно! Неправильно? — правильно.
