На втором этаже тяжелый больной Онипко после удаления легкого по поводу рака. У него не держится разрежение в плевральной полости, и я ему несколько раз отсасывал воздух. Он иногда задыхался, но теперь хорошо. Кроме того, у него повышалось кровяное давление, и я его снижал пентамином.
Слышу - Петро шипит: «Вот подлец, вот сукин сын». Не выдерживает:
– Степан Степанович, какое там хорошо! Он того гляди умрет. Вы расскажите, как вы ему отсасывали воздух.
Тот мнется. Я требую пояснений от Петра.
– Я не знаю, что он делал с больным ночью, но утром я застал Онипко синим, с жестокой одышкой, с высоким кровяным давлением. Типичная тяжелая гипоксия[19]. Отсос не работает, потому что неправильно установлен, в легком полно хрипов. Я наладил отсос, ввел в трахею трубку и отсосал много вязкой мокроты. Теперь ему стало немного легче, кровяное давление понизилось, но больной долго был в состоянии кислородного голодания, и неизвестно, как это отразится на сердце.
Я делаю непроницаемое лицо. Впрочем, наверное, все видят, что я злюсь.
– Вы знаете, как обращаться с отсосом, Степан Степанович?
– Да, знаю.
– Сколько раз вы его проверяли за ночь? (Отвечает, что много. Врет, наверное.)
– Вы слушали больного?
– Да, слушал.
– И что же?
Молчание. Новый вопрос, как будто совсем спокойный:
– Почему у больного повысилось давление? Пауза. Потом Степа промямлил ответ:
– Я понимаю теперь, что от гипоксии. А я думал, у него гипертония.
– Очень плохо, что вы поняли так поздно.
Снова пауза. Полная тишина. Мысленно: «О, дурак! Дубина, зачем ты тут сидишь?» Ладно, нужно быть вежливым. Спокойно.
– Степан Степанович, мне все совершенно ясно, и я не хочу слушать никаких оправданий. Мне некогда проводить расследование. Вам придется покинуть клинику, так как вы не подходите для такой работы, как у нас. Напомню вам: когда вы поступали, ставились условия такие же, как и всем другим: если вы нам не подойдете - я вас предупреждаю, и вы тихо, спокойно ищете место и уходите по собственному желанию, без выговоров в приказе; если вам у нас не понравится - скатертью дорога, в любой момент, даже если вы окажетесь гением. Тем более, что работу хирурга в городе найти совсем не трудно. Напоминаю дальше: вам было уже сделано два «серьезных предупреждения». Больше того, я уже предлагал вам уйти. Вы собирались, но не ушли. Я смолчал. Больше терпеть не могу. Человеческая жизнь дается однажды, простите меня за эту банальную фразу. Повторяю в который раз для всех - у нас в клинике свой кодекс о труде: врач работает столько, сколько нужно для больного. Начало - ровно в девять, а конец - когда будет сделана вся работа. Второе: если врач не годится - он должен уйти. Сам, без вмешательства дирекции и профсоюза. Вопрос о соответствии решаю я. Поскольку человеку свойственно ошибаться, я советуюсь со своими старшими помощниками. Вопрос о вас, Степан Степанович, решен давно - уже с полгода. Если вы не уйдете, я буду вынужден добиваться вашего увольнения через официальные инстанции. Итак? Степа стоит такой жалкий.
– Ну что ж, я уйду. Только подождите, пока найду место. Все-таки у меня семья.
– Сколько ждать? Молчание. Тягостное молчание.
– Садитесь, пожалуйста.
Наверное, это жестоко. Вижу, что всем неловко и стыдно. Так вот человека выгонять. Что в таких случаях делать? Степа виноват. Больного чуть
не уморил. Он не первый раз делает одинаковые ошибки: два месяца назад погиб на его дежурстве мальчик почти при тех же обстоятельствах - тоже не отсосал мокроту. Но мне как-то все равно плохо. Жалко парня. Может быть, нужно еще поговорить с ним? Убедить, помочь? Еще дать срок? Нет, хватит. Что бы я сказал дочери этого Онипко?… Встает Петро:
– Михаил Иванович, давайте оставим Степана еще. Он исправится.
Вот, сначала нажаловался, а теперь милосердие. Прошлый раз он не возражал.
– Вы хотите его оставить? Пожалуйста, если вы будете за него дежурить и вести больных. Пусть он только деньги получает.
Как это оскорбительно! Степан встал и вышел, весь красный. Я сделал вид, что не заметил. Они все меня ненавидят в этот момент. Я вижу.
Петро стоит.
– Оставьте Степана. Мы ему поможем. Он хороший. Правда, товарищи?
Одобрительный шум.
Мне остается только молчать.
Неприятная история. Но я не могу поступить иначе. Они все думают, что я жесток. А мне кажется - наоборот. Нет, не каждый может лечить тяжелых больных. Не каждый. Злюсь. И жалко. Надо сдержаться. Отложить.
– Докладывайте операции на сегодня.
Подробный разбор больных, идущих на операцию, производится по субботам на всю будущую неделю. Тогда же составляется расписание. Утром оперирующий хирург только напоминает основные сведения о больном и обсуждается план операции. Впрочем, иногда обсуждение бывает долгим.
