Когда он корчился и харкал кровью в их ненасытные, лоснящиеся от бараньего жира рожи, а они сыто хохотали, глядя на то, как он странно выгнувшись, хрипя и кося, страшно выкатившимся глазом на кол, которым его проткнули прямо посередине вырезанной на груди звезды, и как он САМ, скользкими от крови руками, всJ более и более слабеющими, пытался вытащить его. Как я рвался, привязанный, не в силах смотреть на всJ это, и почему то прося у него прощения. У него, который уже давно не слышал меня, и был по своему счастлив в своей боли, полуумерший, но не сдавшийся, и даже с отрезанным языком выкрикивавший им в лицо, слова ненависти. И они, как ни странно понимали его, и от этого, сатанея ещJ больше, надсадно, словно выполняя какую то не посильную работу, молча и страшно, всJ били и били его, делая короткие перерывы, тяжело, со всхлипом дыша, не в силах даже переговариваться друг с другом и только глядя, недоумевать, почему он улыбается, смотря в их глаза.
Почему я вспоминаю это по ночам? Я не знаю.
Мне больно и страшно...
КОВЕРНЫЙ ВОЙНЫ
- Давай - давай!!!
- Вперед - вперед!!!
- Домой - домой!!!
И так без конца. Как молотом по ушам.
- Давай - вперед!!!
- Домой - давай!!!
Раньше стук колес звучал по другому. Радостнее что ли.
- Туда - сюда!!!
- Сюда - туда!!!
- Ха-ха - ха-ха!!!
Да, раньше все было по другому. И стук колес и пейзаж за окном. И верхняя полка, вырванная с боем у товарища, превращалась в свой уютный мирок, в который можно было пускать только с разрешения, как к себе домой. Сейчас она уже не кажется такой милой. Сейчас ты уже знаешь, что спускаясь, скатываясь вниз, ты рискуешь сломать себе что-нибудь и стать небоеспособным, и те несколько секунд, которые ты летишь вниз, так безвозвратно улетают вместе с жизнью прострелянной навылет.
- Давай - давай!!!
- Домой - домой!!!
- Вперед - вперед!!!
Сейчас все не так. Как в песне у Высоцкого......
- Нет, и в церкви все не так. Все не так ребята.
Вчера, отправляясь от какого-то очередного полустанка. Я стоял на подножке и жадно докуривал, понукаемый проводником. Поезд догнал какого-то мужика, и он какое-то время шел рядом, пока поезд набирал ход, потом увидел меня и резко вскинул руку для прощального взмаха. Я похолодел. Дернувшись назад, чуть не сбил проводника. Раньше, я бы еще долго махал бы ему и всем тем, кто махал бы мне, счастливо улыбаясь и писал кипятком от того, что тебя заметили. А сейчас я напрягся, как целка....
- Грустный!!! Оглох, что ли? Ты че, брат? Пойдем, там Прохор где то водку достал. Тебя, бля, одного ждем.
Это Серега. В роте, просто Пополам. На войне прозвища дают метко. Поговорка у него любимая - Порву пополам, как селедку!!! - вот он и Пополам. Ну а Прохор, он Прохор и есть. Фамилия у него такой, Прохоров. Мы едем ко мне в Москву. На побывку, так сказать. Поезд Владикавказ - Москва. На войне его называют пьяным поездом. Ну а я Грустный, просто Грустный. Так меня называют. Но я не грустный, я задумчивый. Серега стоит передо мной, сильно раскачиваясь, пьяный и не бритый. Мне почему-то неприятно смотреть на него. Странно еще пол часа назад мне было по барабану. Порванный и в каких то жирных пятнах тельник. Опухшая морда. У краешка губ, прилипла хлебная крошка. Мне становится невмоготу, и я отворачиваюсь. Невмоготу от того, что я понимаю, что я точно такой же. И морда у меня такая же, и тельник. И воняет от меня окопом.
- Не. Я не понял. Ты че брат? Ты че тормозишь? Идешь, нет?
Не оборачиваясь, я машу рукой.
- Хга -хга-а-а!!! - неожиданно веселю я Серегу - Грустный нажрался!!! Ладно Гру, не бздо, постой тут, проветри жопу. Я те оставлю.