Проснулся – ночь, ровно два,жжёт в затылке, хочется плевать,смотрю в окно – тьма, ничегоне видать, пасмурно слишком:мороз минус сорок четыре —это исключительно русская зимища —всё пронзила в стране,за долгие годы феноменальноопостылев моему уму.Хочется бить стены, просто,чтобы увериться, что ещё существуешь.Мне давно невесело, уже лет пять,но смешно наблюдать скоплениялюдей в общественных местах.Прелестно, что не с кем поговоритьо проблемах, которые меня интересуют,иначе, моей свободы бы поубавилосьсо всех точек зрения.Холодно даже в доме: чёртоварусская зима, сколько людейв ней полегло; для себя я могузаметить, что русская зима —так же состояние измученной душидаже летом в поле.Я часто, – куда бы ни прибыл, —вспоминаю запах мороза —это запах депрессии, и поэтомутак тягостно открывать окнас октября по март.Эта ночь затянулась, а ещё толькотри минуты третьего. Мне нужновыпить таблетку от головы —не такую, чтобы голова исчезла,но чтобы перестала болеть.2011<p>Татьяне Евстратовой</p>Кудесница Тилоцера, ты ли здесь, м?Неужто за столько лет это действительно ты предо мною?Представить только, истинно ты?Из моей ли воли произвела ты столкновение, в той разжатой точке времени, между отношениямиокружающих меня ветхих стен, офисной мебели,предметов канцелярии, света, и корпускулярных диффузий моей метасубстанции?Милосердие как самая последняя проблема.О, Тилоцера: немеркнущая, единственная, вдохновенная, кристальная равноценность.Моя антиципированная онтотеологически ноогоническая муза!Явление простоты твоих очертаний остро сводит чарами мои губы и щеки,онемение на моём лице возводится в абсолютанинсценированной интимности обоюдного вдыхания отработанного нами кислорода.Вне здания кривые гипотимичные деревья, ритмично сбросив засохшие листья, уснули.Ты, Тилоцера, кашляешь – и конвульсивно направляешься к выходу.2011<p>Две минорных недели</p>
