После смерти жизнь вернулась ко мне. Мне, при моей бедности, были доверены богатства мудрецов и властелинов. Стало быть, я тоже могу сделать бедных богатыми, дать благодать смиренным и вернуть здоровье больным. Но я еще не равна моему любимому брату, могущественному царю, которого еще надо воскресить из мертвых. Но когда он придет, он воистину покажет, что слова мои правдивы.
535 В этой "soror et sponsa" мы легко можем увидеть аналогию с Церковью, которая как
Иоанн покинул свою невесту и, сам будучи девственником, последовал за сыном девственницы. И поскольку из-за любви к ней он презирал узы плоти, Христос любил его больше всех своих учеников. Ибо в то время как царица Юга отдавала свое тело и свою кровь ученикам, Иоанн прильнул к груди Иисуса и пил из этого источника мудрости; и тайну Слова он потом сообщим миру; Слова, а именно того, что скрыто в Отце, потому что в груди Иисуса скрыты все сокровища мудрости и знания.[1687]
536 В отрывке из "Tractatus aureus" это царица Юга является той личностью, которой доверены сокровища мудрецов и властелинов, а у Гонория она отдает свое тело и свою кровь ученикам. В обоих случаях она явно отождествляется с Исусом. Из этого мы можем видеть, насколько логична была мысль об андрогинности Христа, и в какой большой степени царь и царица были единым целым в том смысле, в каком единым целым являются тело и душа или дух[1688]. Кстати, царица соответствует душе
537 Тесная связь между царем и царицей проистекает из того факта, что периодически судьба подвергает их тем же самым испытаниям: они вместе растворяются в купели (по другой версии царица сама является купелью). Так Элиазар говорит о купании царя: "Ибо в этом огненном море царь не может выжить; оно отнимает у старого Альбаона[1691] все его силы, пожирает его тело и превращает его в ярко-красную кровь. И царица тоже не свободна; она должна исчезнуть в этой огненной купели"[1692].
538 Более того, не удивительно, что царь и царица образуют как бы единство, т.к. они нахродятся под влиянием своих предшественников. Ситуацию стоит отметить только из-за интерпретации, которую мы даем ей: интрепретация мифологемы царя как доминанты сознания, почти идентична архетипической фигуре, персонифицирующей бессознательное, а именно — анимы. Две фигуры находятся в некотором отношении в оппозиции одна другой, как и сознание с бессознательным; однако, именно как мужское и женское объединяются в человеке, так и психическая субстанция остается той же самой, находится ли она в сознании или в бессознательном состоянии. Единственное, иногда она ассоциируется с эго, а иногда — нет.
