Звук скрипки подхватил тревожный перебор клавишных. Там, на втором этаже роскошного дворца Трубецких, заливалась слезами виолончель и выл на низкую луну в окнах альт, бешеным движением смычка пытаясь перепилить струны, будто бы ставшие решеткой душе музыканта. Трое солидных мужчин, поднимающихся по ступеням мраморной лестницы этажа первого, невольно замерли. Концерт, который начался слишком рано? Или изначально был не для них… Переглянувшись и оправив на плечах тяжелые шубы, они продолжили свой путь. Музыка не слышала поступи поднимающихся гостей. Акцент на неизбежность, глухие удары барабанов — еще десяток ступеней, и уже бьющих в такт подстроившимся под музыку шагам.
Звук скрипки подхватил тревожный перебор клавишных. Там, на втором этаже роскошного дворца Трубецких, заливалась слезами виолончель и выл на низкую луну в окнах альт, бешеным движением смычка пытаясь перепилить струны, будто бы ставшие решеткой душе музыканта.
Трое солидных мужчин, поднимающихся по ступеням мраморной лестницы этажа первого, невольно замерли. Концерт, который начался слишком рано? Или изначально был не для них… Переглянувшись и оправив на плечах тяжелые шубы, они продолжили свой путь.
Музыка не слышала поступи поднимающихся гостей. Акцент на неизбежность, глухие удары барабанов — еще десяток ступеней, и уже бьющих в такт подстроившимся под музыку шагам.
Трое не ведали, ради кого и ради чего их попросил быть во дворце лично князь Трубецкой — известный миротворец и переговорщик старого поколения. Но музыка обещала им драму, она была пропитана ею — и это было до невозможности странно. Они не были просителями этим вечером — ни князь Юсупов, ни его казначей Елизар Сергеевич, той же фамилии, ни мрачный Амир — названный брат князя и глава боевого крыла. Их просили быть, уговаривали мягким застенчивым голосом, свойственным человеку в возрасте — Трубецкой прекрасно знал цену чужому времени и беспокойству, но никогда не обещал ничего взамен — да, время будет потрачено, а беспокойство бесспорно возрастет. Однако дворец Трубецких на Покровке по-прежнему являлся местом, где встречались злейшие враги и приходили к единому решению. В мире должен быть способ, чтобы разговаривали даже такие люди, и мир нуждался в таких посредниках — поэтому Трубецким редко отказывали. Никогда не угадаешь, когда придет твой черед уговаривать князя организовать встречу — в формате, когда собеседник до последнего момента не будет знать, кто пригласил его на разговор, а значит не найдет формального повода для отказа.
Впрочем, положение Юсуповых в стране до последнего времени было настолько крепким и уверенным, что они сами подменяли Трубецких в иных щепетильных вопросах, возвышаясь арбитрами над равными. Положение не изменилось, только руки теперь по локоть в крови — вид, недостойный беспристрастного судьи…
Империю совсем недавно отлихорадило смутой — однодневной, стремительной, будто сердечный удар, со столь же тяжелыми последствиями для здоровья государства. И только своевременное вмешательство хирургов — высших боевых рангов — позволило стране и дальше дышать морозным воздухом декабря. Многие потом назовут этих хирургов палачами — украдкой, меж собой, затаив боль и ярость за покорностью и смирением. Слишком многие.
Погибли сотни благородных; обращена в руины существенная часть столицы вместе с Кремлем, и кто-то активно шептался, будто бы сам император чуть не отправился на тот свет. А значит, должны были погибнуть еще сотни тысяч: на горизонте следующего дня, в цветах темно-красного зимнего рассвета явственно проявлялся силуэт карательного похода — под единым знаменем Его Величества, огнем и мечом пройтись по княжествам и городам отступников. Но удержались — чудом.
Замирить такое, не сбросив страну в бездну гражданской войны — воистину тяжелая задача. У императора, не иначе высшим провидением, получилось — разом помиловав всех оступившихся, он на некоторое время заморозил конфликт, а затем прозрачно намекнул, что за мятеж возьмет золотом. Словом, единого похода, которого боялись заговорщики и против которого могли объединиться, не случилось. А золото… Разве оно понадобилось бы мертвецам?
Но золото, что ушло в карманы императора, не имело никакого отношения к семьям тех, чьи родичи умерли, защищая Кремль или пытаясь к нему прорваться. Кровная месть — не подвластна имперским рестриктам; взять плату за кровь — древнейшая привилегия, встать против которой не смеет и государь. Если бы не было столетий общего прошлого за плечами, страна все равно свалилась бы в княжескую междоусобицу — не целиком, так частями. Вернее, если бы не новый Первый советник Его Величества, который буквально заставлял кипевших от горя и ненависти князей вспоминать это общее прошлое, если они рассчитывают на личное будущее — не важно, из числа победителей или проигравших те были. Он как-то находил аргументы — достаточно веские, чтобы отложить планы на чужие жизни, но даже ему было не под силу избыть их ненависть. Мстить же можно по-разному: не задавить петлей, так задушить экономически. И вот тогда люди желали говорить с врагами — а если в ответ не выражали такого желания, шли к Трубецким.
Видимо, кто-то из числа кровников Юсуповых пригласил их, чтобы молить о пощаде. И трое пришли, чтобы им отказать. Только музыка — лишь она не вязалась с этими размышлениями. Оплакивающая, обреченная — ей бы начаться, когда Юсуповы развернутся и уйдут…