Можно сказать про Афины: город, людьми пересыщенный, небогатый и пока не шикарный. Но кипучий, ночной, нервный. Пыльный и миловидный. Находится в полосе роста и культурных усовершенствований. Можно думать, что через несколько лет вполне выйдет на линию европейского города. Политическая жизнь слаба. Власть у военных. Парламент – видимость. Народ «безмолвствует», в деревнях серпами жнет тощие посевы, в городах стремится продать нищим покупателям всякую рвань.
Греция страна религиозная, религиозностью несколько первобытной, но искренней и глубокой. (Гораздо более христианская страна, чем Франция). Опора религии – простой народ и женщины. Интеллигенция, как и в дореволюционной России, от этого далека.
Переживаются, видимо, еще наши 70–80-е годы (но без «гуманитарного» одушевления).
Греки воспитаны и любезны. Их язык благозвучен, они суховаты и худощавы, среди женщин много красивых, темноглазых, иногда с древним, несколько жутким теперь разрезом глаз, напоминающим акрополийских Кор. Жестикуляция греков очень сдержана, что даже удивляет. (Они гораздо покойнее итальянцев и, думаю, вообще менее темпераментны). Очень приветливы к иностранцам. Любят музыку и музыкальны сами. Русские в их музыкальном мире играют роль немаловажную, я сам это видел на симфоническом утре в консерватории, где огромным оркестром отлично дирижировал молодой композитор И. Г. Бутников. Хуже, по-видимому, дело с литературой. Книжных лавок безмерно менее, чем фармакийонов! Но для греков тут есть извиняющая черта, ибо мы должны твердо и спокойно признать, что наше дело,
В общем же, еще новый город, новый народ, новый мир. Можно так сказать о современной Греции: она не производит впечатления большого веса, крепости, солидарности. Есть в ней изящество и даже красота, но все как-то «ветром подбитое», такое ж легковесное, как и сама бумажка драхма, треть которой срезана, и надпись говорит: сто, а ценится семьдесят пять…
Люди те же, что везде. Главные линии одинаковы под всеми градусами географии, дела и чувства не меняются. И только чаще здесь (чем в других местах), бездомные, убогие, нищенствующие и темные вызывают то вековое сочувствие, на котором мы, русские, особенно заквашены, мы, с детства привыкшие к возгласу:
– Подайте милостыньку Христа ради!
Бедность везде тяжела и трудна. Здесь она особенно взывает. Здесь более чем где-нибудь в кармане путника – должны звенеть евангельские «лепты» (греческая монета!), – эти лепты быстро переходят в тянущиеся руки.
В давние, теперь уже исторические мирные времена очень хотелось побывать в Элладе. Два раза осенью все было лажено, чтобы ехать, и дважды распалось. Одно лето во флигеле сельца Притыкина усердно читался почтенный труд по греческой скульптуре, среди ливней тульскаго июня и в жары июля, и под яблочный Спас начала августа, когда из окна виден наливающийся аркад. Том Перро и Шипье[246] можно было отложить, выйти, и вернувшись чрез минуту с начинавшим прозрачнеть яблоком, освежить его сладостью утомленный мозг.
То, что не удалось в естественных условиях осуществилось в неестественных. Семнадцать лет спустя все таки довелось увидеть и Акрополь, знаменитых его Кор, и Музей Национальный с издавна знакомыми богинями и архаическими Аполлонами, со статуэтками Танагры и микенскими находками прославленного Шлимана. Не из Москвы в Афины пришлось ехать – из Парижа.
Главнейшей, и конечной целью пути стал Афон (о чем в те годы и не помышлялось!). Благодаря Афону точно – бы переменилось нечто в зрелище. Но вековечная Эллада из него не выпала.
После Акрополя ясно, что нет связи между его творчеством и расстилающимися внизу народом. Это два мира, Тысячелетия их разделяют. Потоки новых сил, приливы и отливы всяческих народностей, завоевателей и разрушителей без мерно отграничили дедов от внуков. Какой преемственности требовать? Персы и македонцы, римляне и норманны, крестоносцы, итальянцы, турки, турки и турки – что могло уцелеть от времен Фидия и Перикла? Удивительно еще, как сохранился сам Акрополь. Удивительно, что уцелеть язык – и язык тонкий, изящный, приятный по звуку.
От страшных разрушений и бед жизненных в Афинах сохранились лишь куски, осколки былой жизни. Глядя на полуразрушенные храмы, на безымянные статуи, на обломки капителей и колонн, с горечью видишь, как непрочно все. Ведь от лучшего от величайших творений тогдашнего времени почти
