[273] Андреевского скита – довольно большая комната нижнего этажа, светлая и пустынная. [Вот, вижу я шкаф] Шкаф, в нем пять человеческих черепов. На каждом указано имя, число, год. Это игумены. Затем, на полках другие черепа (около семисот) рядовых монахов, тоже с пометами. И, наконец, самое, показалось мне, грозное: правильными штабелями, как погонные сажени валежника, сложены у стены, чуть не до потолка мелкие кости (рук и ног). Сделано все это тщательно, с той глубокой серьезностью, какая присуща культу смерти. Вот, представилось, только особого старичка «смертиотекаря» не достает здесь, чтобы составлять каталоги, биографии, выдавать справки. А литература присутствует. На стене висит соответственное произведение: «Помни всякий брат, Что мы были, как вы, И вы будете, как мы».
Это Афон, особая его глава, которую можно бы назвать «Афон и смерть».
Вот каковы особенности погребения на Афоне: хоронят без гроба, тело обвивается мантией, и так (по совершении сложного и трогательного чина [, о чем упомяну, где следует),] предается земле[274]. Затем через три года могилу раскапывают. Если за это время тело еще не истлело, не принято землей, то по вере афонцев, усопший был не вполне праведнойжизни. Тогда могилу вновь зарывают и особенно горячо молятся за брата, посмертная жизнь которого слагается с таким трудом. Если же тело истлело без остатка, кости чисты и особого медвяно-желтого цвета, просвечивают, это признак высокой духовности покойника. Кости тогда вынимают, омывают в воде с вином и складывают почтительно в гробницу. [Вот почему] Поэтому афонские кладбища [в нашем смысле слова] очень малонаселенны: останки их обитателей довольно быстро передвигаются в [275][276].
– А это, – сказал о. X.[аралампий], указывая на железные кресты, какие-то подобия клещей и поясов, на металлические кольчуги, – это все находили на некоторых из наших братий, когда они умирали…
Я попробовал один крест, другой… Они тяжелы. Есть весом до тридцати фунтов.
Железные пояса напомнили музей пыток[277]. – Видите, продолжал мой вожатый, и глаза его наполнились зеленовато-золотистым блеском; живешь рядом со старичком, каждый день видишься на службах [вместе], а того не подозреваешь, что у него под рубашкой, на голое тело такая штучка надета… – и он почти ласково погладил заржавленную кольчугу. – Вот они где, старички-то наши!
Да, подумать о такой «рубашке»… «О. X.[аралампий], да на вас-то самом не надета ли вот этакая?» Но я все-таки не спросил: бесполезно. Не ответил бы, правды бы не сказал.
Мы поднялись с ним опять наверх. Он мне много рассказывал. Святой, чьим именем его в монашестве назвали, был римский воин. Нашему о. X.[аралампию] как бы передался воинственный дух патрона. С пылающими глазами он передавал о своей борьбе с имяславцами [(секта, утвердившаяся на Афоне перед войной, ныне искорененная. По ее учению Господь присутствует в самом слове Иисус Христос)][278]. Не менее страстно [отрицал] осуждал чувственный оттенок католического поклонения Спасителю, культ сердца, стигматы и т. п.
– Нет, по-нашему, по-афонскому, это прелесть… это не настоящий аскетизм. Это прелесть.
«Прелесть» на старинном языке значит «прельщение», «обольщение» – вообще нечто ложное.
В дальнейшем я уверился, что афонское монашество представляет действительно особый духовный тип – это спиритуальность прохладная и разреженная, очень здоровая и крепкая, и весьма далекая от эротики (как бы тонко последняя ни была сублиминирована). С несочувствием (отрицание стигматов) относятся афонцы и к св. Франциску Ассизскому[279].
У входа на террасу, ведшую на «фондарик», я вновь залюбовался жасмином. Нежные, бело-златистые его цветы были полны влажного серебра. Жасмин – Россия, детство, «мама» – то, чего не будет никогда.
О. X.[аралампий] заметил мое восхищение и сорвал букетик.
– Мы не против этого, мы тоже цветы любим, Божье творение… Не думайте, что мы природой не любуемся.
И стал показывать мне султанку, похожую на лавр, почтительно трогал рукою ствол черно-величественного кипариса.
Несколько бледных жасминов Андреевского скита я и поныне храню – засушенными в книге.
Я ходил еще раз в Карею. Хотелось увидеть древний ее собор и греческие фрески.
Ни то, ни другое не обмануло. Собор, пятнадцатого века, невелик, несколько сумрачен, полон тусклого золота, удивительной резьбы, тонкой чеканной работы на иконостасе. Из глубокого купола спускается на цепочках «хорос» – металлический круг изящной выделки, необходимое украшение всех греческих соборов на Афоне.
Карейский собор считается первоклассным памятником греческой живописи. Его расписывал знаменитый Панселин, глава так называемой «македонской» школы. Фрески Панселина – XVI века. Они монументальны, очень крепки, несколько суровы. К сожалению, их подновляли. Более полное понятие о Панселине получил я позже, в небольшом греческом монастыре Пантократоре, где есть совершенно нетронутые его работы. Во фресках же Карейского Собора, при всех огромных их достоинствах, почуялся мне некий холодок.
