— Я отвезу тебя на станцию.
— Такая честь…
— Мне все равно надо на базу. Горючее все кончилось…
— Горючее… А так бы не повез?
— Прости, Стеша, вырвалось это треклятое горючее: оно в печенках моих сидит.
— Когда-то ты носил меня на руках… Помнишь?
— Не надо, Стеша.
— Думаешь, я за славой еду отсюда? Я убегаю от тебя, от самой себя… А ты… ты… каменный.
— Стешка, постой! Сейчас это ни к чему, ты все понимаешь… — Посмотрел на часы.
— Ехать… да… убегать надо, а не ехать. Вези! — Стеша бросила чемодан в машину. — Вези, чего же ты стоишь?
Платон и сам не знал, что ему делать дальше. Стеша подбежала к нему.
— Прощайся. Целуй! Слышишь, поцелуй меня!
Платон обнял Стешку, поцеловал в жаркие губы.
— Скажи, чтоб я не уезжала, — умоляла сквозь слезы Стеша, — не отпускай меня! Тебя никто так не любит, как я… Приведи меня в свою хату, или давай уедем вместе отсюда… Не отвози меня, Платон, а то горько когда-нибудь пожалеешь…
— Стеша, дорогая моя, верная моя, я не могу… Наталка…
— Опять про Наталку… Едем!
По дороге к Косополью Стеша не обронила ни слова…
— Когда поезд на Приморск? — Стеша постучала в окошко кассы.
Оттуда выглянул сонный худющий кассир с длинными усами.
— Та-а-ак, ох-хо, скажем, скажем, усе скажем… В семь часов.
— Можно купить билет?
— Охо-хо… Какой?
— Плацкартное место…
— Скажем, скажем, усе скажем… Есть. Два?
— Одно.
— Можно одно, а можно и два, — стучал компостером кассир.
Пассажиров не было, только лениво переговаривались косопольские молодицы.
— Я, Манька, цены по поездам держу, — лился доверительный говорок. — Если ленинградский идет, так я в два раза дороже требую, потому что народ северный, к фруктам жадный… А если там киевский или из Львова, то хоть не выходи на перрон: на яблоки и не глядят. Повыскакивают из вагонов и — «А где здесь моральная вода?», «Где мороженое?» Воду ему подавай, а от яблок морду воротит… И еще примечай, кто с кем едет на те курорты. Если подойдет к тебе со своей женой, то требуй по-божески, потому что та не переплатит. А если видишь, что не свою везет, — не стесняйся, заламывай сколько хочешь!..
— Ой, и хитра же ты, Евдоха!
— Мы при станции живем, нам без хитрости нельзя. Вон видишь тех двоих, что идут, — кивнула на Стешу и Платона. — То ее ухажер, сразу вижу. На море отправляет. А она слезы льет… Это перед ним так показывает, а как дорвется до той соленой воды, — сразу о нем позабудет. Такую красавицу я бы одну не отпускала. Обожди, обожди! Да это же невестка Кутня. Сбежала! С кем же она? А, да это сосенский голова! Дарины Гайворонихи покойной сынок.
— И я о нем слыхала. Жена его сердцем болеет. К родителям отправил. — Манька так косится на Платона, что глаза ее из орбит лезут. — Завел полюбовницу. Ей-богу, она ревет. Будто он на смерть ее отправляет… Может, яблочек надо?
— Да у них своих как навоза… Скорее бы ленинградский прибывал.
— Недолго стоит, за пять минут не наторгуешь. Я уже и начальника станции просила: свистни, говорю, трохи попозже, так мы тебе от всего торгового люда будем магарыч ставить. Не хочет. Заявил, мне до пенсии надо дотянуть… Чтоб тебя тянуло и не отпускало.
В конце перрона они сели на лавочку. Стеша понемногу успокаивалась. Возврата нет. А дальше — что будет.
— Ты прости меня, Платон, — даже попробовала улыбнуться.
— Я все понимаю, Стеша, но мы не можем жить только нашими эмоциями.
— Оправдываешься?
— Размышляю. Ты напишешь мне?
— Не знаю.
— Мне очень хочется, чтобы тебе было хорошо, — сказал Платон.
— Мне уже было хорошо, а там…
Показался электровоз.
— Желаю тебе счастья, Платон.
— И я тебе, Стеша. Напиши!
Вот и третий вагон. Платон внес в купе Стешин чемодан. Думал: Стеша сойдет на перрон, но Стеша остановилась в тамбуре. Молчит.
Торжественно проследовал дежурный по станции, кинул взгляд на часы и свистнул.
— Чтоб ты свистел и не переставал! — громко проговорила Евдоха.
Платон шел рядом с вагоном, хотел услышать еще хоть одно Стешино слово, но она молчала.
Все города начинаются с небольших домишек. И как бы там ни кичились всякие высотные здания из кирпича, блоков, стекла и алюминия, а в предместьях стоят их предки.
Винница тоже не была исключением. С какой стороны ни подъедете к ней: с Умани или Тыврова, с Литина или Бара, — вас встретят аккуратненькие домики в окружении садов и цветников. Живут в предместьях рабочие пригородных заводов, любители покоя и природы, да отставной военный люд.
Два года назад поселился на окраине и полковник в отставке Михаил Константинович Нарбутов. Предлагали ему квартиру на Вишенках, но Ольга Аркадьевна решительно запротестовала:
— Знаю я эти Черемушки-Вишенки. Видела их и в Томске, и в Одессе, и в Куйбышеве. Наташе нужен воздух.
После долгих размышлений было решено купить на окраине домик. Небольшой, уютный, с огородом и садом.
…Операцию делали весной. Растаяли снега, и где-то далеко уже рождались грозы. Платон отпросился у первого секретаря райкома, поручив руководить колхозом Макару Подогретому. Проработал только три месяца председателем и вынужден был оставить Сосенку. Но все понимали почему.
