Теперь дорога была разбита тягачами и походила на рану, пересекавшую могучую грудь Выдубецких холмов. На самом высоком — на Выдубе — стояла почерневшая деревянная буровая вышка, а вдали высилось еще несколько таких же. Год назад специальная бригада геологов брала здесь пробы грунта и в специальных ящиках отвозила в Киев. Геологи были вообще не очень разговорчивыми людьми и никому не рассказывали, что ищут. Начальник экспедиции, профессор Сергей Владимирович Фурман, приехал в Сосенку, навестил Гайворона.
— Просим вас, Платон Андреевич, помогать, если возникнет нужда. — Фурман протянул ему документ, разрешавший проводить геологоразведывательные работы.
— Что ж вы будете у нас искать? Нефть? Уголь?
Профессор отвел взгляд в сторону.
— Речь пока идет только о разведывательных работах…
— Чем мы можем вам помочь?
— Нужно небольшое помещение для нашей экспедиции, хотя бы две комнаты… Ну, и расселить моих товарищей… — Профессор расстелил перед Платоном карту. — Нас интересует район Выдубецкого горного кряжа. Да, да, не удивляйтесь, здесь когда-то были горы. Высокие.
— А мы на них сеем, — усмехнулся Платон. — Сейчас там пшеница.
— Работу начнем после жатвы, — пояснил профессор. — А пока подвезем материалы. Убытков мы вашему колхозу не причиним.
Платон слышал о Фурмане. Лауреат, Герой Труда. Яснее ясного: он и в Сосенку приехал по важным делам. Когда об экспедиции зашла речь в райкоме, Мостовой сказал Платону:
— Ты им помогай! Может, сегодня-завтра решится судьба твоей Сосенки. Если подтвердятся прогнозы… — Мостовой наклонился к Гайворону: — Они ищут урановую руду.
— Уран? В Сосенке?
— Пока это лишь прогнозы, как говорят, — не для прессы.
Вышки вызвали в Сосенке много слухов и пересудов. Одни говорили, что геологи нашли нефть, другие — уголь, кто-то доказывал, что скоро из-под земли ударят целебные родники. Но со временем привыкли и к вышкам и к тем, кто работал возле них: сверлят землю, — видать, для науки требуется.
Платон часто встречался с Фурманом и другими членами экспедиции, и хотя его очень интересовали результаты поисков, их не расспрашивал. Достаточно ему было посмотреть на профессора, как все становилось ясным. Если был успех, то невысокая худощавая фигура Фурмана оживлялась; профессор не умел скрывать своих чувств: блестели его глаза, и морщины вокруг них делались похожими на лучики.
Месяца два назад в Сосенку приехал секретарь обкома партии Павел Артемович Шаблей и с ним еще несколько незнакомых Платону людей. Гайворон встретил гостей в конторе правления. Шаблей расспросил о делах артели.
— Что ж, ордена не зря вам дали, — сказал Шаблей, — молодцы. Но сейчас нас больше интересуют ваши Выдубецкие холмы.
В машине Шаблей познакомил Платона со своими спутниками:
— Арсен Климович Турчин — он умеет переворачивать горы… Иван Петрович видит на тысячу метров в глубину, а вот этот, — Шаблей показал на коренастого седого человека, — финансовый бог. Постарайся, Платон, подружиться с ним.
— Полагаю, Павел Артемович, — промолвил финансовый бог, — что всем нам надо водить дружбу с Платоном Андреевичем; мы — гости, он — хозяин.
Пока Сергей Владимирович докладывал приезжим о результатах исследований экспедиции, Платон дважды съездил на своем газике в село, потому что Мостовой, когда зашли в палатку Фурмана, спросил:
— В Сосенке угощают гостей?
— Александр, но у меня нет ресторана.
— Давай по-солдатски.
Вечерело, когда все собрались в палатке.
— Диво дивное! — всплеснул руками финансовый бог, увидев накрытый стол. — И именно то, что я люблю, а мне запрещают есть. Сало-то какое, товарищи! А лук, а картошка какая! А караси! И с перцем… Ну, я пропал.
Вышли из палатки глубокой ночью. Ясные звезды висели над Выдубецкими холмами, над Сосенкой, поскрипывала главная вышка, будто подавала таинственные сигналы с этих высот в галактику…
Далеко видно с Выдуба: и село, и Русавку, и старый ветряк. Когда на Сосенку налетела первая весенняя гроза, ветряк не выстоял: обломали его крылья ветры. И маячил он, бескрылый, напоминая высокий надмогильный памятник. Так показалось Платону, когда однажды побывал у ветряка. Двери были не заперты с тех пор, как он каблуком отбил замок в ту их со Стешей ночь… Пахло прелым сеном и мышами. Почему же гроза пощадила ветряк, только сломала ему крылья? Пусть бы сокрушила и разметала по всему миру почерневшие доски, может, позабыл бы ветряк обо всем, что произошло здесь. Только он был свидетелем падения Платона. Именно Платона, а не Стеши. Она была чистой и прекрасной в своей любви, а он… он думал тогда о Наталке, а ласкал Стешу. Почему стоит этот ветряк? Платону почудилось, что если бы его не было, он забыл бы о Стеше, она не приходила бы к нему в мыслях по ночам, не бередила бы его душу. «Скажу завтра хлопцам, пусть разберут», — решил Платон.
Утром возле колесной мастерской увидел Никодима Дыньку, Михея Кожухаря и Поликарпа Чугая. Они грузили на телегу доски.
— Куда это вы, Никодим Сидорович? — спросил.
— Крылья поедем чинить, — пояснил Дынька.
— Какие крылья? Для себя?
