— Что вы имеете в виду? — разгадывал замысел Бунчука Мостовой. — Кого вы обвиняете в антигосударственной деятельности?
— Гайворона, который выступил против решения правления колхоза посеять кукурузу сверх плана, — ответил Бунчук. — Я предлагаю объявить товарищу Гайворону строгий выговор за попытки дискредитировать постановление директивных органов, за насаждение групповщины в партийной организации. Это дело политическое, и мы ни с кем не будем цацкаться! Кто за то, чтобы объявить…
— Я против, — сказал Мостовой. — Гайворон ни в чем не виновен. Мы не имеем права наказывать человека за то, что он имеет свои убеждения. И не о нем надо было сегодня говорить, а о Коляде, о таких, как Коляда… Я еще не проверил всех фактов, но ставлю в известность членов бюро, что не только в Сосенском колхозе должны были появиться тайные площади кукурузы и свеклы… Они существуют во многих артелях района.
— Факты! — стукнул кулаком по столу Бунчук.
— Пока что я знаю, Петр Иосипович, что в колхозе «Коллективная нива» засеяли и припрятали от государства семьдесят гектаров кукурузы и тридцать свеклы… Почти столько же и в артели имени Двадцатого съезда…
— Неправда! — запротестовал Бунчук.
— Эти площади уже обмеряны… Должен сказать, что это делалось по указанию одного из членов бюро… Я не называю фамилии, потому что это очень серьезное обвинение и надо внимательно все проверить. — Мостовой заметил, как нервно задергалась щека у Петра Иосиповича. — Нам надо разбирать не персональное дело Гайворона, а тех, кто на самом деле, желают они того или нет, вредит нашему общему делу.
После выступления Мостового Бунчук сразу как-то осунулся, лицо его уже не было таким вызывающим. Он жалел, что раздул это «сосенское дело», но отступать было поздно.
— Мы примем к сведению заявление товарища Мостового и разберемся во всем, — пообещал Бунчук. — Хватит об этом. Голосую. Кто за то, чтобы объявить товарищу Гайворону строгий выговор? Четыре. Кто против? Один. Воздержался? Два. На этом нашу работу мы заканчиваем. До свиданья, товарищи.
Коляда остался в кабинете, чтобы поблагодарить Бунчука, но тот даже не подал ему руки на прощанье. Они не посмели посмотреть друг другу в глаза. У обоих на душе было противно.
— Иди и меньше болтай языком, — буркнул Бунчук.
В коридоре Коляда догнал Платона и Подогретого.
— У меня машина здесь, подвезу. А может, в чайную с горя, а? — угодливо улыбнулся.
Платон промолчал, а Подогретый даже побелел:
— Подлюга ты после всего, Коляда! Я у тебя не только партийный билет, а и… паспорт забрал бы. Шкура ты!
Коляда задрожал всем телом, широко раскрыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Потом он увидел, как Макар Подогретый, попрощавшись с Мостовым и Платоном, вышел на сосенскую дорогу и пошел к селу широким солдатским шагом.
Мостовой пригласил к себе Платона поужинать. По пути они зашли в магазин, купили бутылку водки и колбасы.
Дома Александр поискал еще чего-либо, но, кроме двух луковиц и коробки мармелада, ничего не нашел.
— Я Кутню набью морду, — пообещал Платон.
— Дадут пятнадцать суток за хулиганство, — сказал Мостовой.
— Черт с ним, а морду я ему все равно набью. В глаза врет, и ему верят.
— Бунчук ему не поверил, Платон.
— Тогда почему же он выгораживал Коляду?
— Он выгораживал себя. Понял?
— Нет.
— Бунчук приказал Коляде засеять эти гектары, — пояснил Мостовой.
— Не может быть!
— Именно так. Поэтому он и приписал все грехи тебе. А вместе с тобой и мне. А если бы он объявил выговор Коляде, тот сразу напомнил бы: «Я сделал то, что вы, Петр Иосипович, велели». Ничего, Платон, переживем.
— Теперь я начинаю понимать, Александр Иванович, — задумался Платон.
Кто-то постучал в окно. Платону показалось, что Мостовой растерялся. Через минуту чьи-то шаги послышались уже в коридоре. Александр быстро вышел. Его встретил девичий смех. Платон насторожился: очень знакомый смех. В коридоре разговаривали шепотом, и Платон ничего не слышал, но этот смех… «Неужели Галина? Зачем она пришла сюда? Ей, наверно, кто-то сказал, что я здесь».
Хлопнули сенные двери. Кто-то простучал каблучками мимо окна. Платон выглянул: Галина.
Вошел Мостовой.
— Это забегала ко мне одна знакомая… А ты куда собрался?
— Пора, Александр Иванович. Пока доберусь до села… Да и Наталка ждет.
— Ну, если ждет Наталка, то задерживать не имею права. Крепись, Платон. — Мостовой пожал Гайворону руку и проводил к калитке.
Неожиданное появление Галины в квартире Мостового встревожило Платона не на шутку. Что у них может быть общего? Платон подумал, что он совсем не знает, как живет Галина; в последнее время, после приезда Наталки, она стала молчаливой, нервной. Может, считает, что теперь Платон меньше будет любить ее и Васька? А может, у Галины какое-то свое горе?
Платон отыскал Галину в красном уголке общежития, попросил ее выйти.
Шаткий дощатый тротуар привел их к скверику. Сели на свободную лавочку.
— Я хотел спросить тебя, Галина, — начал Платон, — потому что должен знать…
— Спрашивай.
