На берегу неба полностью

Она посмотрела на Сашку и впервые, кажется, увидела его каким-то другим взглядом; потом попыталась представить себе своих однокурсников, атакующих вездеход, и поняла, что это не смешно, а даже неприлично отчасти. Но уж они бы нашли, что сказать в свое оправдание! Чего-чего, а слов им всегда хватало!

Она впервые осмелилась обратиться к Николаю:

– А как же вы так смогли, с больной ногой-то?

– Вот так и смог, – отрубил он, не оставляя ей возможности для продолжения разговора.

Шварц встал и хлопнул себя по карманам:

– Ты бы сдерживал, Коля, себя…

Тот промолчал. Сашка достал откуда-то карты и, перетасовав, спросил, явно желая разрядить напряжение:

– Ну что, в дурачка сыграем?

Никто не ответил.

– Я по берегу пройду, – сказал Шварц. Ничуть не расстроившись, Сашка сдал на двоих и, насвистывая под нос какой-то дурацкий мотивчик, тут же выиграл у Николая первую партию.

– Подставляй нос.

Ей неприятно было, что Сашка хлещет по носу проигравшего партнера, а тот терпит, как будто они балбесы какие-то, а не герои.

Они ведь были герои?

Как аргонавты в старину. Наверняка, и аргонавты были грубым мужичьем и охальниками.

Николай тем временем снова проиграл. Воодушевленный Сашка не мог сидеть спокойно и, отсчитывая удары по носу Николая, то и дело оборачивался к ней, как бы приглашая разделить с ним радость победы. После каждого удара желтый глаз Николая прищуривался, непроизвольно наполняясь слезой.

Ей стало не по себе.

– Это он ради тебя, – с усмешкой сказал Николай. – Вишь, как расстарался…

– Знаете что…

Собрав грязные миски, оставшиеся после ужина, она спустилась к реке и тут терла их черным мелким песком, чувствуя, как на глаза навертываются слезы бессилия и обиды. Какого черта этот старый импотент приклеился к ней? Ей-то какое дело до его комплексов?! Но не успела она вымыть и пару мисок, как услышала за собой шаги. Это был Николай. Он шел прихрамывая, и, конечно же, молча, держа в руке котелок. У воды он сел – с видимым трудом – и принялся драить песком сначала внутреннее, блестящее вместилище котелка, а потом внешнюю его сторону, дочерна закопченную огнем. Она смотрела на его шею, красную и жилистую, как канат, и вид этой шеи почему-то внушал ей все большую уверенность в том, что молчит он нарочно, назло ей, и будет молчать, пока воздух не лопнет от этого молчания.

– Эй, дядя, – вдруг произнесла она. – А ты чего такой злой?

– Боишься, укушу?

– Нет.

– Тишины боишься, людей боишься, себя боишься.

– Я недобрых боюсь. Вам-то я ничего не сделала, а вы уже с меня пошли шкуру драть, как будто я вам зачет должна сдать по физкультуре.

Николай помолчал:

– Я тебя не виню ни в чем. Только, думаю, не надо тебе было с нами ехать. Очень плохая примета – баба на корабле…

– Ах, вот в чем дело! – попыталась возмутиться она.

– Да, в этом, – упрямо сказал хромой.

Ей и в самом деле надо было уйти подальше от всех, притвориться камушком и смотреть на эту гору весь вечер и всю ночь. А она осталась с этими мужиками, среди которых только Сашка, может, и был счастливым. А остальные были так переломаны настоящим, что один вид ее, нетронутый и ничем не опаленный, вид человека, не знавшего боли и к боли не привыкшего, да еще холеного по-московски и по-московски же, без сучков и задоринок выделанного природой, заставлял этих несчастных беситься. Каждого по-своему.

Один любил своей нелепой любовью.

Другой так же уродливо ненавидел…

Как же она сразу не поняла?!

Секунда длилась, как вечность.

– О, господи, – вскрикнула она и, бросив посуду, побежала вдоль реки.

Она шагала вдоль берега, не разбирая дороги, ослепленная болью и окончательно потерявшаяся, ибо она не помнила себя и не знала, что с нею, как вдруг тяжелый плеск и шумное мокрое дыхание какого-то крупного существа остановили ее. Волна мурашек пробежала от затылка до пяток. «Одна по лесу не…» – так говорил Мальцев. Медведь?!

Оказалось – Шварц. Совершенно голый, он почти неподвижно парил в плотной воде реки, иногда всплескивая руками и делая шумный судорожный вздох. Увидев ее, он перевернулся на живот и как-то смешно на секунду поджался в воде, как всякий человек, не ожидавший, что его застанут за купанием.

– Я отвернусь, – сказала она.

– Да, – сказал он, вылезая на берег и, судя по звукам, торопливо вытираясь. – Вода холодная, снег в горах еще. Но после нее лет на двадцать моложе себя чувствуешь, честное слово. Люблю купаться здесь.

– А сколько вам?

– Тридцать шесть, а что?

– Морщин у вас много.

– Да, – сказал Шварц. – Морщины – это ничего.

Сгущались поздние сумерки. Стремительная вода реки, прежде воздуха вобрав в себя ночные тени, казалась почти черной. Над лесом, подсвеченный розовым закатным облаком парил снежный купол горы.

– А хотите тоже искупаться, Лена? – вдруг спросил Шварц.

– Здесь?

– Конечно. Я отвернусь.

– Да, наверно…