На берегу неба полностью

– Почему нет? – сказал я, хотя знал, что издевается она надо мной как старая подруга, а любит, должно быть, как мать. – В конце концов, ты единственная, кто помнит еще Андрюху в этой стране.

– Да уж, – согласилась она с пониманием. – Такого дурака! Кого это сейчас колышет – Америка! Надо было возвращаться. А он не возвращается. Думает, что кто-то подумает, что это не круто, а про него уже все и помнить забыли.

Андрюха – это мой самый лучший друг.

– Так ты поругался с женой или нет? – наступает на меня Вика. Она тоже мать двоих детей, и у нее полно насиженного дома неутоленного любопытства.

Нет, любви у нас с ней не выйдет.

Лишь один раз у нас с Викой могло получиться это. Когда мы случайно встретились на какой-то продвинутой выставке, где ни мне, ни ей не понравилось; она тогда была одинокой пьяной сукой с крашенными чуть ли не в красное рыжими волосами. Вот тогда. Я понял это, когда она сделала вид, что оступилась, и показала ножку из туфельки.

С тех пор прошло лет шестнадцать.

Я заказал еще пива и залпом выпил.

– Ты слишком много пьешь, – сказала Вика.

Они заодно – матери двоих детей. Если бы Андрюха был здесь, я бы пошел в «Летчик» с ним. Во всяком случае, он бы не стал считать – кружкой больше, кружкой меньше.

– Знаешь, – проговорила Вика. – Я видела много мужчин, для которых выпивка стала проблемой. Все дело в том…

– Для меня выпивка не проблема…

– Проблема это для тебя или нет, выпивка – это единственное, чем ты регулярно занимаешься…

– Послушай, – говорю я. – Я не для этого пригласил тебя. Я думал, мы поговорим о чем-нибудь. Об Азии – ты же была в Азии? Мне хочется в Азию, пойми, мне хочется в Азию по цвету – но я хочу в Батхыз, в Туркмению, и не знаю ни единого хода туда. Там сейчас вообще что?

– Я познакомлю тебя кое с кем, – согласилась Вика. – А насчет цвета ты прав. Это офигительно. Такой цвет есть в одной «штерновской» съемке и у Антониони, в «Профессии – репортер»…

– А кстати, ты смотрела «Хрусталев, машину!»? – вдруг спрашиваю я и тут только понимаю, что ненарочно, исподволь пытаюсь начать с ней какую-то странную, необычную для меня игру. Я в нее никогда не играл, и даже правил ее не знаю – но просто мне надоело пить, и я бы хотел чего-то другого… Нежности. Нежности я бы хотел. Я бы никогда не решился на это, если бы мне так не хватало нежности.

– «Хрусталева» я не видела, хотя хотела бы, – сказала Вика.

– Можем посмотреть. Прямо сейчас. Хочешь?

Она поняла. Она поняла, что я ценю ее материнскую нежность и не забыл момента, когда она как бы ненароком уронила туфельку с ноги. Но все-таки шестнадцать лет прошли недаром, и возможностей для самообмана почти не осталось, и, в общем, игра в любовь – не лучшее это занятие для старых друзей, если так разбираться-то…

– Нет, – проворковала Вика голосом, радостным уже оттого, что у нее есть повод мне отказать, – я не могу задержаться надолго. Ночью они приходят ко мне, мои котики, и если меня нет…

Почему они так беспокоятся?

Я тоже помню это беспокойство. Но оно появилось только после того, как ушел отец. Правда, муж ушел от Вики уже давно. Может быть, поэтому и ребята у нее такие нервные.

– Обещай мне, что сейчас поедешь домой, – попросила Вика, – и скажешь жене, что любишь ее.

– Сейчас я выпью текилы и поеду к другу, – сказал я. – С женой все слишком плохо. Все, что можно было сказать, я сказал уже тысячу раз. Поэтому мне наплевать, что обо мне подумаешь ты, она и все остальные. Понимаешь?

– Да, – произнесла она. – Самое трудное – это поверить. Поверить, что все может быть не так. Я знаю это. И мужчины, которые пили, они просто не верили. Уже ни во что. И с каждым глотком вера уходила от них. И они забывали окончательно то, во что еще недавно верили, что еще недавно так досконально знали. Знаешь, – добавляет она, – я боюсь за тебя. Попробуй вспомнить, зачем ты говорил мне про Азию… Ну, ну, попробуй вспомнить…

– Знаешь, если бы она могла поверить в то, что однажды утром мы просто сядем в машину, оставим все лишнее и поедем туда, в самое красивое место на земле – в пустыню – это было бы настоящее чудо…

Я был в пустыне, я знаю, что говорю. Да, там нет ничего, кроме камней и соли, собирающей солнце в сгустки ослепительного света. Белые, черные, фиолетовые камни и эти пылающие метеориты на земле… Если бы нам удалось подняться туда, на плато Усть-Юрта, где древние скалы обступают тебя, как замершие тени караванов, что прошли тут за тысячелетия, и провести ночь на вершине какого-нибудь заколдованного, обращенного в камень замка, глядя, как за спиной, на западе, гаснут краски заката, а краски утра рождаются из глубин Азии – мы бы уже никогда не расстались, ибо это и значило бы, что все ненужное истлело в пути, как одежда, съеденная солью пота…

Я подумал, что сейчас больше всего на свете хотел бы очутиться в чистосердечии жены, в нежности жены, открытости жены, в разомкнутости и раздвинутости жены; я хотел бы пройти с нею все этажи сверху вниз и обратно, до того момента, когда действительно не понимаешь, сколько здесь существ и отдельное ли существо ты.