— Да, все от одной железной матери, — с обычным смехом в глазах сказал Грикор. — Все выросли… Да ведь и ты выросла, Асмик. Джейран ты, а не девочка!
Асмик больно ухватила Грикора за вихор.
— Нет, нет, — вопил Грикор, — не выросла, не выросла! Пусти, больно!
Но Грикор был прав: Асмик за год расцвела. Не отстали от нее и товарищи. Камо еще более возмужал. На верхней губе у него уже пробивались усы, голос погрубел. Армен тоже повзрослел, но стал еще тоньше и застенчивее. Только Грикор остался как будто таким же: то же детски-наивное лицо, такой же подвижной, бойкий, тот же смех в черных глазах…
Дикие птицы на ферме начали нестись. А так как несушек было до ста двадцати, ребятам больше не было нужды собирать яйца для инкубаторов на озере.
Из отделения, где содержались лысухи, выбежала радостная Асмик. В руках у нее было продолговатое, покрытое мелкими крапинками яйцо.
— Первое яйцо! — закричала она. — Первое яйцо домашней лысухи! Поглядите, какое красивое!
— А ну, дай мне… Дай на зубах попробую. Ты знаешь, какие крепкие первые яйца у молоденькой курицы! — И Грикор протянул руку.
— Не дам! — испугалась Асмик. — Раздавишь. — Она нежно прижала яйцо к щеке.
— Давайте взвесим, — предложил Армен.
Грикор принес маленькие аптечные весы, висевшие на гвозде в одном из углов фермы.
— Ну, такое же, как и куриное, — сказал Армен, взвесив яйцо. — Тридцать семь граммов. А через год, через два, когда птицы подрастут, они и яйца будут нести крупнее. Нам теперь нужно получить помесь между дикой и домашней птицей, понимаешь, Асмик?
— Но у нас ни гусей, ни уток домашних нет.
— Давай обменяем часть наших диких на домашних, — предложил Камо.
По распоряжению Баграта ребятам разрешили взять с колхозной фермы десять птиц — пять уток и пять гусынь.
— А в обмен не возьмете наших? — спросил Камо.
— Такого распоряжения председатель мне не давал, — сказал заведующий фермой.
Запасы хлеба в селе в прошлом всегда зависели от дождей. Теперь колхоз летом глубоко пашет и на зиму накопляет в земле влагу. Кроме того, колхоз засевает поля осенью засухоустойчивыми семенами. И в районе Севана урожай повысился. Но все же засуха и теперь еще самый страшный враг этого края, потому что он лишен лесов.
— Посмотри, вон в чем наше несчастье, — сказал Армен Асмик, показывая на обнаженные горные склоны. — Мы окружены со всех сторон горами. С Черного моря к нам плывут облака, но наталкиваются на эти горы и весь свой груз — дожди — сбрасывают по ту сторону, не донеся до нас.
— А наше «море»? — спросила Асмик.
— Наш Севан не так велик, он образует мало облаков, да и те уносит ветром в чужие края…
Весной случилось то, чего боялись в Личке: сколько ни ожидали люди дождей, они не шли.
На полях пробились побеги, поднялись на пядь — и поникли, не получая влаги. Речка, протекавшая около села, обмелела, и колхозники стали ходить за водой к озеру Гилли.
Замерли пчелы на пасеке, на полях и на лугах начали увядать цветы. Особенно страдали водяные птицы на ферме. Они бродили вялые, похудели, запаршивели. Асмик два-три раза водила их к озеру Гилли.
Жалкий вид птенцов, их грязные перья заставляли девочку страдать.
— Ты видел, как потрескалось дно у нашего пруда? — спрашивала она у Грикора.
— Бедный пруд, он тоже пить хочет! — отвечал Грикор, и трудно было понять — смеется он или говорит серьезно.
Однажды Армен попросил у Баграта телегу, чтобы привезти воды из озера.
Взяв в кооперативе несколько пустых пивных бочек, ребята поехали за водой. Наполнив бочки, они по пути на ферму заехали на пасеку.
— Десять миллионов пчел не выпьют столько, сколько один теленок, — засмеялся дед. — Зря вы бочки сюда привезли: не будут же пчелы из бочек пить! Они привыкли пить из ручейков. Да ручьи теперь часто пересыхают. Можете вы для них новый устроить?
— Устроить-то устроим, только вода в нем будет мутной. А давайте польем этот клевер — здесь вода не загрязнится.
Ребята осторожно сняли с телеги бочку, опустил» ее на землю и полили поникший от жары клевер, который рос вдоль ограды пчельника.
Пчелы сейчас же почуяли воду и тучей слетелись на клевер.
— Так лучше. Пусть пчелы пьют с листочков клевера, а в ручье они и потонуть могли бы, — сказал Армен.
— Погодите, я сейчас такой для них ручей устрою, что пчелы, когда им время умирать придет, только меня, Грикора, и будут поминать! — И Грикор помчался домой.
В углу комнаты давно стоял старый медный самовар с кривым краном. Грикор схватил его и выбежал.
— Эй, сорванец, куда ты самовар уносишь? — крикнула ему вдогонку мать.
— Мамочка, у пчел праздник, им большой самовар нужен.
Не успела мать опомниться, а Грикора уже и след простыл. Притащив самовар на пасеку, он заторопил Армена:
— Армеи, скорее налей в него воды!… Так… Теперь надо чуть-чуть приоткрыть кран… Видишь, какой тоненький ручеек потек?… Так, так… Надо каждый день так делать — наполнять самовар водой и открывать кран на такую чуточку. Вот вам и «пчелиный ручей».
Остальные бочки с водой они отвезли на птицеводческую ферму и разлили там во все, какие только нашлись, корыта и ванны.
