В середине лета Катерина с Глашей, прихватив лукошки, отправились в лес за черникой. Глаша уже сильно уставала, но надо было идти – никто не знал, какой будет зима, найдется ли пропитание, поэтому Катерина торопилась насушить как можно больше ягод.
Пошли под Москвино, на болото. Набрали уже по корзине, притомились и сели передохнуть на поляне: Катерина захватила ломоть свежего хлеба с лебедой и крынку вечерашнего[49] голубоватого молока, покрытую испариной. Вдруг на поляну вышли четверо мужчин в замызганной военной форме без петлиц и знаков отличия, в драных ботинках с обмотками. В руках несли две винтовки и две штыковые лопаты.
Размякшая от жары и хождения по лесу, не разглядев толком незнакомцев, Катерина удивилась:
– Что ж это вы так далеко в лес забрались с винтовками, да еще и с лопатами? Лукошко брать надо – вон черники сколько!
Один из мужчин так близко подошел к Катерине, что ее обдало запахом немытого тела и нечистот, и нарочно громко сказал:
– А мы, мамаша, как убьем, так сразу и закапываем.
Остальные трое заржали. Один из них, направив на беременную Глашу винтовку, подошел и выхватил у нее хлеб:
– Не люблю беременных, – сказал он, винтовкой раздвигая полы ее кофточки, рассматривая грудь. – Как будто с матерью своей, а то я бы вставил.
Первый, который разговаривал с Катериной, задумчиво повернул голову и осмотрел Глашу:
– А что, я не брезгливый.
– Больная она, гонорея… – с волнением сказала Катерина.
– Да брешет! – с сомнением отозвался один из стоявших вдалеке на поляне.
– Так иди и проверь, – хохотнул первый.
– Да пошли, связываться еще. А то, не дай Бог, кто услышит, приведет сюда энкавэдэшников.
Как только незнакомцы скрылись, Катерина с Глашей, побросав корзинки и забыв про усталость, бросились в Берново. Катерина тут же побежала в сельский совет, где размещался особый отдел штаба армии НКВД, в котором служил Коля. Расправившись с немцами, которые блуждали по лесам после того, как их погнали, отдел ловил дезертиров. Коля рассказывал, что их в местных лесах находили много, а некоторых привозили из-под Ржева. Сюда же направляли военнопленных, которым удалось вырваться в тыл из немецких лагерей. Хватало и самострелов. Рассуждали так: лучше без ноги, но живой. Многие симулировали перед медкомиссией потерю зрения или слуха, но за это можно было получить десять лет на Колыме.
Их проверяли, а дальше или расстреливали, или отправляли в штрафбат, или реабилитировали. Иногда дезертиров отпускали, если жены спали с командирами и приносили чего-нибудь поесть. Тех, кого приговаривали, сержанты утром везли на телеге за деревню, а возвращались уже одни.
Катерина сразу же постучалась к Коле, но тот допрашивал худенького мальчика лет семнадцати, дезертира:
– Подожди на улице, мать!
Окно допросной было распахнуто из-за жары. Катерина, тяжело дыша, присела на лавочку и услышала, что рассказывал дезертир:
– На всех ребят, кого призвали, через месяц похоронки, – сбивчиво говорил мальчик. – Вот меня призвали, так мать голосила, как по покойнику. Две недели обучали в двадцатом запасном полку – и сразу на Ржев.
– Дальше что? – устало спрашивал Коля.
– Иду я – поле. И сплошь трупы. Идти невозможно, чтобы на кого-то не наступить. Иду и слышу, как кости хрустят.
– Впечатлительный какой! Твой долг – Родину защищать! – рявкнул Коля.
Послышалось, как всхлипывает парень:
– Вижу, брат мой родной мертвый лежит… и я не смог… дальше пойти…
– Трус! – орал Коля. – Да тебя расстрелять! Расстрелять!
Катерина, слышавшая каждое слово, замерла. Знала, что если ворвется сейчас в кабинет и бросится сыну в ноги, то ничем парню не поможет, а Коля еще больше разъярится. Стала думать о Саше, о том, что его тоже могут послать на передовую. Выдержит ли он? Выдержал бы сам Коля, окажись на передовой, не сделал бы самострела?
– Один я у мамки остался, – продолжал плакать парень. Брата моего убили. Мамка с горя помрет.
«…и остави нам долги наша яко же и мы оставляем…» – молилась Катерина.
Коля, наоравшись, наконец смягчился:
– Ладно, в штрафбате искупишь. Увести! – скомандовал солдату, который стоял на посту.
Когда Катерина вошла в кабинет, Коля сидел, развалившись в кресле, оставшемся, очевидно, после немцев. На столе стоял немецкий граммофон.
– Что пришла? – со скукой спросил Коля.
– Мы с Глашей в лесу дезертиров встретили.
– Где и сколько? – тут же оживился Коля.
– Ходили под Москвино, ну знаешь, на наше место…
– Ну-ну.
– Вышли четверо, двое с винтовками, двое с лопатами, в солдатской форме, незнакомые.
– Ну, спасибо, мать, за наводку! Так, глядишь, и медаль скоро дадут. – Коля поднялся из кресла и стал подталкивать мать к двери.
– Хотела спросить тебя, Коля. Вот ты паренька в штрафбат отправил – значит, его опять под Ржев, да еще и без оружия?
– А что ты хотела? Чтобы я его домой к мамке на печку да на машине отвез?
– Его бы обучили как следует сначала, может, он и боя бы не так боялся. Мальчик же совсем. Вот ты бы не испугался?
– Мать, я младший лейтенант Красной Армии! Ты что тут несешь?
