Глотая воду, Николай взмолился: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!»
Наконец, уже почти без сознания, он смог вынырнуть на поверхность. Жадно глотая воздух, давясь им, кашляя, осмотрелся.
В черной траурной воде плавали обломки миноносца: деревянные доски, решетки, койки. Оставшийся в живых экипаж из последних сил старался зацепиться за них. Мертвые тела тех, кого стихия вытолкнула на поверхность, качались на волнах рядом с пока еще живыми людьми.
Николай понимал, что сейчас «Украйна» – идеальная мишень для подлодки и что капитан колебался: спасать оставшийся от «Казанца» экипаж или как можно скорее уходить под берег, укрываясь от немецкой подводной лодки. Судя по доносящимся с попутным ветром крикам, среди экипажа «Украйны» была паника.
Николаю удалось зацепиться за пробковый жилет, оказавшийся рядом. Он поискал глазами Шакеева, но его не было. Холодная вода обжигала. Выдернув свой ремень, Николай сделал петлю, надел ее на ногу и перетянул бедро. Сознание мутилось. Он уже не понимал, сколько времени прошло с момента взрыва и крушения «Казанца». На «Украйне» все медлили.
«Ну что ж, замерзнуть и заснуть – не самая худшая смерть». Николаю вспомнилось, как уже замерзал однажды, когда лошадь сбросила во время погони за зайцем. Тогда решил, что будет добиваться Катерины. Катерина… Как далеко она была сейчас… Мысль о ней согрела, он что есть силы заработал ногами, закричал и вдруг почувствовал, как чьи-то руки поднимали его, как кто-то срезал одежду, растирал его окоченевшее тело. Кто-то протянул кружку горячего чая со спиртом. «Спасен!» – было последней мыслью, и он потерял сознание.
В дверь постучали. Николай проснулся – нет, не сон: он по-прежнему был в Бернове, у себя в кабинете. Дома. Он подумал о Шакееве: «Как странно. Друг погиб, а вспоминается почему-то бессмысленный разговор, сахар, лимоны».
В кабинет заглянул Петр Петрович. Николай приподнялся – и они по-дружески обнялись. Во время войны не переписывались, но и не теряли друг друга из виду через близких людей.
– Ну, здравствуйте, с возвращением, Николай Иванович!
– С-спасибо, рад встрече, Петр Петрович!
Николай знал, что в 1916-м Петр Петрович и Вера мужем и женой вернулись в Берново и открыли лазарет для легкораненых: старицкий лазарет в богадельне Вершинского уже не справлялся.
Старуха Юргенева Веру с мужем не приняла – не могла простить дочери, что та вышла замуж за простого, да еще и за Петьку, их безродного неблагодарного выкормыша. Молодым пришлось поселиться прямо в больнице, в одной из палат, которую, впрочем, они неплохо стараниями Веры и Катерины обжили. Петр Петрович внимательно рассматривал Николая, но не решался сразу приступать к врачебному осмотру, как только что умоляла его сделать Катерина.
– Из госпиталя?
– Да, пришлось…
– Балтика?
– Из Ревеля.
Николай достал портсигар с монограммой, показал его Петру Петровичу:
– Вот, каким-то чудом сохранил, а ногу – нет. Закурите?
– Да, с удовольствием.
Петр Петрович затянулся и пододвинул кресло поближе, не в силах больше сражаться с врачебным любопытством:
– Что с ногой?
– Р-ранило осколками в бедро – попала торпеда по п-правому борту, а потом начали взрываться снаряды, вот и зацепило.
– Осколки удалили?
– Нет, оставили на месте. Сказали, артерии, кости не задеты. Х-хромой теперь. Калека.
– Ну, хромой – зато живой. Считайте, легко отделались. Если бы удаляли осколки, все равно бы мышцу пришлось иссекать, да еще могли артерию задеть, что я вам объясняю?
– Да понимаю я все.
– Еще что было, от чего лечили?
– Так, к-контузия, переохлаждение. Только через час достали нас… – Николай отвернулся к окну.
– Что так?
– Остальные м-могли погибнуть, пока спасали. К тому же ветер.
– Большие потери?
– Сорок пять человек, больше половины команды. Друг мой п-погиб. Я даже не видел как… Даже тела его не видел. Не похоронили никого.
Николай, поморщившись от боли, встал и, хромая, подошел к окну. Петр Петрович вздохнул:
– Много наших полегло. Не вернешь.
– Черт побери! И ради чего? Эх, проиграем войну. Сами же, своими руками сделаем все, чтобы проиграть!
– Николай Иванович, что за пораженческие настроения?
– Ох, и наслушался я в г-госпитале этих настроений! Устал народ воевать. Б-братаются на фронте с немцами – ну, это вы слыхали уж, наверное?
Петр Петрович согласно пожал плечами.
– Но самое х-худшее, – продолжал Николай, – что не их, а нас, офицеров, своими врагами считать стали. Пускают с-слухи, что Милюков доказал, что царица и Штюрмер п-предают Россию императору Вильгельму. И что все русские с немецкой фамилией – п-поголовно шпионы. Это я вам как русский дворянин Вольф говорю. Только чудом меня там не пристрелили, только чудом.
– Дай Бог, наладится все, Николай Иванович.
В дверь постучала Катерина.
– Можно? Вы мне объясните, Петр Петрович, что и как…
– Ничего не нужно, – сказал Николай, – я сам.
– Николай Иванович, рук в лазарете не хватает. Сами вы не справитесь, а послать мне вам некого, не обессудьте, – возразил врач.
– Скажите, что нужно, Петр Петрович, я все сделаю. – Катерина послушно встала рядом с врачом, ожидая его указаний.
