– Ну приходи ко мне, а? Добром прошу! А не придешь – все равно моя будешь! Погоним мы помещика, хутор твой тоже отымем – сама придешь, просить будешь!
– Век этому не бывать! А ну дай пройти! – Катерина смерила его взглядом.
Митрий на миг оторопел от этой неожиданной жесткости и отступил. Катерина уверенным шагом пошла к усадьбе.
– А вообще я к барину пришел! – с вызовом крикнул ей вслед Митрий.
– Как к барину? – Катерина остановилась и обернулась.
– Я теперь председатель исполкома. Веди к нему! – нагло заявил Митрий.
– Не много ли чести? Жди здесь!
Катерина не спеша пошла к Николаю. Хотелось сбежать от Митрия как можно скорее, опрометью, но она знала, что нельзя показывать свой страх. Он, как зверь, издалека чуял его.
– Сейчас настало наше время! Вся земля будет наша! – кричал ей вдогонку Митрий.
Войдя в усадьбу и закрыв за собой дверь, Катерина осела на пол и заплакала: страх, которому она не дала выхода рядом с Митрием, рвался на волю.
Агафья, услышав рыдания, подскочила к ней:
– Что? Что? Александр?
– Нет, – едва смогла проговорить Катерина, – зови скорей Николай Иваныча – беда!
Агафья побежала за Николаем. Вскоре он пришел, как всегда, спокойный и уверенный.
Катерина прошептала, говорить не могла:
– Митрий Малков, тот самый, теперь председатель, пришел поговорить.
– Сиди здесь и ничего не бойся, – сказал Николай и вышел.
Митрий выжидающе стоял у крыльца, опершись на винтовку.
– Говори что хотел, – сказал ему Николай.
– К нам теперь надо обращаться на «вы», не слыхали?
– А ты что, разве воевал? Не припомню такого! – отрезал Николай. – Говори, зачем пришел! А нет, так и… – Николай собрался уходить.
– Я теперь председатель волостного исполкома. Так вот мы единогласно порешили, что никто ни пахать, ни сеять у помещиков отныне не будет. Хочешь – сам паши, а мы посмотрим и посмеемся. Это первое. Во-вторых, лес рубить и продавать мы тебе запрещаем. А в-третьих, никакой аренды за землю мы тебе платить не будем.
– Все сказал? – Николай жалел, что не взял с собой оружия, – приход Митрия застал его врасплох. Сейчас бы застрелить эту гадину, эх, сколько радости бы это доставило!
– Не все. А будешь сопротивляться – сам знаешь, – Митрий показал на винтовку, – и тебя, и детей твоих…
Николай опешил, но виду не подал. Крестьяне не впервые угрожали помещикам, но завуалированно, исподтишка, и это почти всегда имело последствия для них: от розог до Сибири. Сейчас же Митрий угрожал не только ему, но и детям. И не один Митрий, за ним стояли крестьяне, которые с рождения работали на Вольфов. «Он специально пришел сейчас без крестьян, чтобы показать свою власть надо мной», – догадался Николай. Делать нечего. Развернулся и пошел в усадьбу.
– Давай-давай, барин, недолго тебе ковылять осталось! – крикнул вслед Митрий.
Николай молча поднялся в кабинет, в котором снова в недавнем времени обосновался, – Катерина с Сашей по теплу перебрались во флигель. Голова нестерпимо болела. «Что же делать? Ведь должен существовать какой-то выход?» Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, даже на тонущем «Казанце», когда кают-компанию заливало водой. Ведь тогда речь шла только о его жизни.
После апрельской оттепели наступил холодный промозглый май: «когда черемуха цветет, всегда холод живет». Из столицы доходили тревожные вести – правительство лихорадило, случился первый апрельский кризис, в Петрограде то и дело вспыхивали вооруженные стычки. Вскоре даже по тверской глубинке пронесся новый лозунг: «Вся власть Советам!». Приезжали делегаты от Керенского, выступали на площади у церкви под памятником Александру II и убеждали крестьян, что у помещиков насильно ничего брать нельзя, что все решится мирным путем. Говорили и про «войну до победного конца». Крестьяне мало разбирались в партийных лозунгах и программах, их интересовало одно: земля и когда наконец можно будет ее взять. Слушали делегатов, кивали и, чувствуя полную безнаказанность, в открытую воровали барский лес, выпускали скот на барские поля. У Николая не было никакой возможности им противодействовать. Привез из Старицы сотню австро-венгерских военнопленных, которые работали из рук вон плохо, но все же удалось отсеяться.
Дети, перекрикиваясь, играли в салки у старой дуплистой липы возле пруда. Заводилой выступала, как всегда, Наташа, девочка-пострел, непоседа.
Катерина с Агафьей мирно щипали пух уток-двухлеток и гусей, погода была безветренная – идеальная для такой работы. Весь двор усыпало, как снегом, белыми клочками пуха – птица уже начала линять.
Перед каждой из женщин стояло по две кадушки с уложенными в них старыми наволочками: туда сортировали пух и перо – будущие мягкие перины, подушки и одеяла.
– Говорят, в Твери голод, – сказала Агафья.
– Я тоже слыхала… Как бы не стало хуже – вон какая весна холодная. Говорят, в Петербурге снег выпал.
