– Поехали, Катя, – продолжал уговаривать Николай. – Погибнешь ты тут.
– Не погибну. Буду знать, что вы живы, и не погибну, – улыбнулась Катерина, – я вам лошадь свою и сани привезла – как вы бежать-то собирались? На чем? Эх вы, Николай Иванович!
– Что ж, Катерина. Видно, так нам суждено.
– Даст Бог, свидимся еще, Николай Иванович. Вы торопитесь – скоро светать начнет.
– Спасибо тебе, Катя. Поцелуешь меня на прощанье?
Катерина протянула к нему руки. Они обнялись. Он нащупал губами ее мягкое ухо, потом легко, едва касаясь, скользнул по ее щеке и нашел наконец ее горячие губы. Она сразу же ответила на поцелуй, страстно, уверенно, без метаний и сожалений. Это был настоящий поцелуй, которого он ждал от нее все эти годы.
– Ну что ж, – улыбнулся он, с трудом оторвавшись от нее. – Теперь и умереть не страшно.
– Не умирай, – прошептала она чуть слышно.
Катерина понимала, что больше никогда не увидит его. Словно во сне наблюдала, как он сносит в парадное сонных детей, как осторожно кутает их в шубки и шерстяные платки, надевает на их непослушные ножки валенки, как бережно сажает их в сани. Она несколько раз перецеловала и перекрестила их, сонных, сладко пахнущих своими теплыми постелями.
Николай подбежал, еще раз крепко прижался к ней губами, внимательно посмотрел в глаза:
– Ты точно решила?
– Да.
– Я вернусь за тобой.
И с этими словами он запрыгнул в сани, щелкнул вожжами – и лошадь резво побежала со двора, навсегда унося за собой дорогих Катерине людей.
Катерина растерянно стояла на заснеженной дороге. На востоке всходило огромное кроваво-багряное солнце, как спрут, подбираясь своими палящими лучами все ближе к опустевшей усадьбе, стучась в каждое окно, словно говоря: «Вот оно я, от меня не спрятаться, не убежать, не укрыться! Теперь все – мое!»
В это время на спиртзаводе была давка. Крестьяне в суматохе в исступлении толкали друг друга, каждый норовил зачерпнуть спирт из бака и выпить как можно больше. Вскоре выяснилось, что спирта очень много, и новоявленные большевики выливали его из цистерн прямо на землю и жадно лакали, мокрые, стоя на коленях, как животные. Один мужик стащил с себя рубаху, мочил в спирту и выкручивал ее себе в рот: «Ох, Боженька ножками внутрях прошел!»
Александр, застав эту чудовищную картину, безуспешно попытался растолкать зачинщиков: Митрия и Ермолая, которые к этому моменту уже валялись пьяные в стельку и ничего не соображали. К заводу прибывали все новые и новые, пока еще трезвые, крестьяне: мужчины и женщины с детьми, на подводах, с крынками, лоханями и кадушками.
Александр возвращался в Сандалиху. Его последняя надежда, мечта об идеально справедливом мире большевиков, рухнула. По дороге встретил Катерину, которая брела из Бернова. Катерина рассказала, что отдала лошадь с санями Николаю и его детям. Александр вдруг увидел в своей жене не ту беспомощную девочку, которую оставлял, отправляясь на войну, но смелую женщину, способную на благородные поступки. Из обрывков разговоров он и раньше понимал, что Катерине пришлось очень несладко во время войны, но как-то не придавал этому значения. В его представлении она оставалась дома, сыта и в тепле, и этого хватало для благополучия. Александр провел два с половиной года в плену, что в его глазах затмевало любые другие человеческие страдания. Вернувшись, сам того не подозревая, жалел себя, смаковал свои страдания, гордился ими. Презирал царя, пославшего его на эту бессмысленную войну, лишившего его возможности вернуться героем. Стыдился своего плена, дезертирства. Но одновременно ему нравилось чувствовать себя непонятым, одиноким, заброшенным. Чем глубже Александр погружался в свое отчуждение, тем больше оно ему нравилось. Теперь же Александр вдруг увидел: не только мир вокруг него, но и люди изменились. И в первую очередь собственная жена, о которой думал, что она не способна понять его.
– Я дезертир, Катя, – с трудом произнес Александр и почувствовал облегчение, освобождение от постыдной тайны, которая томила его.
Катерина бросилась ему на шею:
– Миленький ты мой! Я спасу, укрою, никому тебя не отдам!
Александр с силой оттолкнул ее так, что она упала в снег:
– Вот еще чего не хватало мне: бабской жалости! Ты что?
– Да как же ж? И так ты настрадался на войне проклятой – вижу я. Кому ж еще жалеть, как не мне?
Александр сплюнул и зашагал дальше. Он злился на Катерину и раскаивался о своей слабости перед ней.
Сразу после отъезда Николая имение полностью разграбили. Крестьяне на санях тащили в избы изящные кушетки и ломберные столики с резными ножками, сдирали со стен иконостасы. Причудливо украшенные маркетри шкафы, которые не влезали в узкие проемы крестьянских изб, безжалостно рубили на дрова и топили ими печи. Бабы срывали портьеры с расчетом пошить обновы, как у барыни, делили даже нижнее белье, оставшееся от Вольфов. Вскрыли погреба, заботливо наполненные снедью.
