На безлюдье полностью

Херст. Поговорить со мной напрямик у него храбрости не хватило.

Спунер. Стелла просила его не делать этого. Умоляла держать себя в руках. Умоляла не говорить Руперту.

Херст. Понятно. А кто сказал Банти?

Спунер. Я сказал Банти. Я ужас как любил Банти. И Стеллу тоже ужас как любил.

Пауза.

Херст. Выходит, вы были близким другом семьи.

Спунер. Дружил я больше с Арабеллой. Мы вместе катались верхом.

Xерст. С Арабеллой Хинскотт?

Спунер. Да.

Xерст. Я знал ее в Оксфорде.

Спунер. Я тоже.

Херст. Арабелла была мне очень симпатична.

Спунер. А ей был очень симпатичен я. Банти так никогда и не выяснил, насколько именно был я ей симпатичен и во что вылилась ее симпатия.

Херст. Что вы имеете в виду, черт вас дери?

Спунер. Банти мне доверял. На их свадьбе я был шафером. Арабелле он тоже доверял.

Херст. Должен вас предупредить, что я всегда чрезвычайно симпатизировал Арабелле. Отец ее был моим наставником. Я подолгу живал у них в доме.

Спунер. Я прекрасно знал ее отца. Он принимал во мне большое участие.

Херст. Арабелла была девушка очень эмоциональная, тонкая и восприимчивая.

Спунер. Согласен.

Пауза.

Херст. Вы что же, намекаете, будто находились в связи с Арабеллой?

Спунер. До известной степени. Связь в обычном смысле ей не требовалась. У нее были свои, особые пристрастия. Она состояла со мной в устной связи.

Херст встает.

Херст. Начинаю думать, что вы негодяй. Как вы смеете подобным образом отзываться об Арабелле Хинскотт? Да я вас забаллотирую в клубе!

Спунер. О дорогой сэр, позвольте вам напомнить, что вы изменяли Стелле Уинстенли с моей собственной женой Эмили Спунер на протяжении долгого и слякотного лета и этот факт был известен всем и каждому в Лондоне и окрестностях. И далее — что Мюриэл Блэквуд и Дорин Базби так никогда и не оправились от воздействия вашей маниакальной половой одержимости. Смею ли напомнить вдобавок, что ваша так называемая дружба — иначе говоря, растление Джеффри Рэмсдена — была притчей во языцех всего Оксфорда?

Xерст. Да это безобразие! Как вы смеете? Вы у меня отведаете хлыста!

Спунер. Это вы, сэр, себя безобразно вели. По отношению к прекраснейшим представительницам прекраснейшего пола и лучшей из них — моей жене. Это вы запятнали своими безобразиями и извращениями женщину, соединенную со мной нерушимыми узами.

Xерст. Я, сэр? Безобразиями? Извращениями?

Спунер. Да, безобразиями. Она мне обо всем рассказала.

Xерст. И вы приняли всерьез болтовню фермерши?

Спунер. Да, ведь я и сам был фермером.

Херст. Какой из вас фермер, сэр? Дачник вы, и не более того.

Спунер. Я написал свою «Дань Уэссексу» на даче в Уэст-Апфилде.

Херст. Мне не выпало счастья прочесть вашу «Дань».

Спунер. Она писана терцинами, в той стихотворной форме, которой вы, с вашего позволения, никогда не могли овладеть.

Xерст. Да это возмутительно! Кто вы такой? Что вы делаете в моем доме?

Подходит к двери, кричит.

Денсон! Виски с содовой!

Прохаживается по комнате.

Вы — хам, это сразу видно. А тот Чарлз Уэзерби, которого я знал, был джентльменом. Изничтожение человека. Мне вас жаль. Куда подевался одушевлявший вас нравственный пафос? Он исчерпан до дна.

Входит Бриггз, наливает стакан виски с содовой, подает его Херсту. Тот смотрит на стакан.

До дна. До самого дна. (Пьет.) Не понимаю… не понимаю… а между тем наблюдаю… постоянно наблюдаю… как самые утонченные, образованные люди меняются легче легкого, почти на глазах становятся подонками, жуликами, грабителями. В мое время никто не менялся. Человек оставался самим собой. Только религия ломала людей, но, по крайней мере, это было лучезарное несчастье.

Пьет, усаживается в свое кресло.

Мы тут не какие-нибудь бандиты. Лично я готов проявить терпимость. Я буду с вами обходителен. Покажу вам свою библиотеку. Может быть, даже и кабинет покажу. Могу показать даже ручку и блокнот. Скамеечку для ног — и ту, может статься, покажу.

Протягивает стакан.

Еще.

Бриггз принимает стакан, наполняет его и отдает.