На безлюдье полностью

Спунер. Вы как нельзя более правы. Ведь у нас всего и осталось что родной язык. Можно ли его спасти — вот в чем, по-моему, вопрос.

Xерст. То есть от чего зависит его спасение?

Спунер. Примерно так.

Херст. Его спасение, должно быть, зависит от вас.

Спунер. Необычайно любезно с вашей стороны. И от вас, вероятно, тоже, хотя покамест не имею достаточных оснований это утверждать.

Xерст. В том смысле, что я больше помалкивал?

Спунер. Вы немногословны. Это большое облегчение. Представьте, что не я один, а оба мы тараторим наперебой, — каково? Попросту нестерпимо.

Пауза.

Кстати же насчет подглядывания, я тут чувствую, что обязан внести ясность. Секс я не подглядываю. Это дело навеки прошлое. Вы меня понимаете? Когда раздвинутые ветви являют передо мной, скажем так, сексуальные перипетии в прямом и переносном смысле, мне видны одни глазные белки, они наплывают и засасывают, и не отодвинуться, а если ты не можешь как следует отодвинуться от людей, если утратишь сторонний взгляд на вещи, то игра уже не стоит свеч, забудь о ней и помни только, что кругозор твой спасает отдаление, причем отдаление в лунном свете, и достаточное отдаление.

Херст. Чувствуется большой опыт за вашими плечами.

Спунер. И за душой не меньше. Да что опыт, сущие пустяки. У всякого он есть, всякий его по-своему распишет. Пусть его толкуют психологи, пусть размазывают сновидения. Хотите, я и сам вырисую вам любой опыт, на ваш вкус или на мой? Детские игры. Настоящее нас грубо обкрадывает. А я поэт. Мое место там, где я бессменный творец жизни.

Херст встает, подходит к серванту, наливает водку.

Что, я слишком далеко зашел?

Херст. Надеюсь, что вы зайдете много дальше.

Спунер. Правда? Но это не к тому, что я вас, не дай бог, заинтересовал собой?

Херст. Ничуть.

Спунер. Вот и слава богу. А то у меня прямо сердце упало.

Херст отводит занавесь, глядит в окно, роняет занавесь, остается на месте.

И тем не менее вы правы. Инстинкт вас не подвел. Я могу пойти и дальше, в том и в другом смысле. Могу наступать, могу закрепиться на позициях, произвести отвлекающий маневр, подтянуть кавалерию, отступить или же ринуться вперед напропалую, сознавая, что если радость преизобилует, то радости несть преград. Я имею в виду, как вы, наверно, уловили, что я свободный человек.

Херст наливает себе еще водки и выпивает ее. Он ставит стакан, осторожно подходит к креслу, садится.

Херст. Давненько в нашем доме не бывало свободного человека.

Спунер. В нашем?

Xерст. В моем.

Спунер. А кроме вас?

Херст. Что — кроме меня?

Спунер. Есть здесь еще люди? Еще кто-нибудь?

Херст. Какие люди?

Спунер. Там у вас на полке две кружки.

Херст. Вторая для вас.

Спунер. А первая?

Херст. Хотите первую? Может, хотите чего-нибудь закусить?

Спунер. Не рискну. Я уж лучше остановлюсь на виски.

Херст. Наливайте себе.

Спунер. Спасибо.

Подходит к серванту.

Херст. Мне тоже виски, будьте так добры.

Спунер. Да ради бога. А вы разве не водку пили?

Херст. Теперь почту за честь выпить с вами виски.

Спунер наливает.

Спунер. Вам ничем не разбавлять, не смягчить?

Херст. Нет, ничем не смягчать.

Спунер подносит Херсту его стакан.

Спунер. Самого доброго вам здоровья.

Херст. Вам того же.

Пьют.

Скажите-ка… а вы часто обретаетесь в питейном заведении Джека Соломинки?

Спунер. Я с детства тамошний завсегдатай.

Xерст. Ну и что, нынче он не хуже кабак, чем был в разбойничью пору, когда тамошние завсегдатаи были разбойники? К примеру, тот же Джек Соломинка/ Великий Джек Большая Соломинка. Как там, по-вашему, многое с тех пор изменилось?

Спунер. Там изменилась моя жизнь.

Херст. Господи боже! Да неужели?

Спунер. Мне припомнилась летняя ночь, когда мы выпивали с одним венгерским эмигрантом, приезжим из Парижа.

Херст. Выпивали из одной посудины?

Спунер. Отнюдь. Вы, я так полагаю, догадались, что это был выходец из венгерской аристократии?

Xерст. Я так полагаю, догадался.