— Староста объявлял. Четыре дня назад все партизаны были уничтожены у деревни Курово.
— Это есть очень правильно.
Офицер взглянул на часы, что-то сказал ефрейтору. Тот встал из-за стола, пошел в другую половину дома. Вскоре оттуда вышли два заспанных солдата с автоматами, нехотя пошли на улицу.
«Менять часового и регулировщика», — подумал Толя, искоса заглядывая в распахнутую дверь на другую половину. Он увидел там нары, на которых лежали два солдата, перегородку, за которой, видимо, была комната офицера.
С улицы вошел Ганс. В клубах морозного пара он скинул с плеча тяжелый мешок, о чем-то доложил офицеру. Оба засмеялись. Солдат вышел из-за стола, помог Гансу вынуть из мешка тушу поросенка. Еще мягкий, не мороженый, поросенок был пуда на два. И офицер и солдаты тыкали пальцами в окорока, говорили разом. Толя понял два слова: «морген» и «фрюштюк». Поросенка опять засунули в мешок и унесли в сени. Офицер ушел к себе в комнату. На какое-то время Толя остался один. Он глянул на окно — рамы двойные. Потом его взгляд остановился на двух автоматах, прислоненных к стене. Толя подался вперед, замер. Автоматы наверняка заряжены. Схватить, полоснуть очередями…
Из сеней вошли солдаты. Только теперь Ганс заметил своего «работника». Он показал Толе место в углу, у двери, приложил ладонь к своему уху: спать! А когда Толя лег на пол, Ганс сноровисто снял с него хорошие, еще не подшитые валенки, забрал шапку. Зажав вещи под мышкой, он взял оба автомата и ушел на другую половину дома.
Стиснув зубы от злости, Толя перемотал портянки, положил под голову свои ватные рукавицы с белой байковой подкладкой, улегся на полу. Сразу загудели руки и ноги, тяжелая усталость сковала все тело. Но сон все-таки не шел. Мысли толклись беспомощно. У крыльца часовой… Если даже удастся проскочить мимо него, босиком, без шапки — замерзнешь. Забежать в чей-нибудь дом поблизости? Но напуганные жители ночью могут не пустить…
Толя слышал еще, как пришли сменившиеся часовой и регулировщик, как они о чем-то говорили, потом его сморил сон, чуткий и в то же время вязкий, из которого невозможно вынырнуть…
Очнулся Толя от беготни и гвалта. Вскочил, с трудом вспомнил, где он. В запушенном окне синел рассвет. У стола, на лавках и на полу суетились немцы около раскрытых ранцев и чемоданов. Всюду ворохи белья, одежды, свертки, узлы, коробки. Никто не замечал «работника», стоявшего в углу без валенок, без шапки. На столе Толя разглядел женские кофты, рейтузы, платки, флаконы духов, пачки мыла, фарфоровые чашки и блюдца, бронзовые статуэтки, открытки. Среди груды свертков на лавке лежал в сетке большой сине-красный мяч, покачивался Ванька-встанька, лежали куклы, деревянные яркие матрешки.
«Уж не драпать ли собрались немцы?» — с робкой радостью подумал Толя.
На той половине тоже шла кутерьма. Оттуда вышел офицер в расстегнутом кителе, заспанный. Увидев Толю, он сказал:
— Надо бежать в соседний дома, брать фанера, гвозди, молотки.
Забыв обо всем, Толя метнулся к двери.
— Хальт! — Чья-то рука сзади схватила Толю за воротник пальто. Он обернулся. Рыжеватый Ганс бросил на пол рваные ботинки и картуз с оторванным козырьком. Не иначе негодные вещи хозяев дома. К счастью, ботинки были большие, и Толя надел их прямо на портянки. Картуз был велик и съезжал на глаза.
Ганс надел на шею автомат и повел Толю в сенцы. Сзади донесся голос офицера:
— Быстро! Посылки надо быстро, машина в фатэрланд идет в десять.
«Вот оно что! — подумал Толя. — Награбленное добро родным отправляют».
Ганс не отпускал Толю от себя ни на шаг. Они побывали в двух домах, раздобыли десятка три ржавых гвоздей и два листа фанеры. В третьем доме гвоздей не оказалось, зато чулан в сенцах был обит новой фанерой. Осторожный Ганс хотел было заставить Толю отрывать листы, но, помедлив, топора «работнику» не дал. Сам стал со скрежетом отдирать фанеру.
В полутемные сенцы выскочила старуха, заголосила:
— Что ж ты, ирод, делаешь? Чтоб у тебя руки отсохли, окаянный!
Ганс бросил топор, стал загонять старуху в дом. Момент…
Толя шмыгнул в открытую дверь во двор, через двор в заднюю калитку. Накинул снаружи на пробой цепочку. Все! Пока Ганс будет дергать калитку, пока он обежит кругом, уйти можно далеко.
Бугор, замерзшая речка, ломкие, сухие заросли малинника, ольхи. Толя перевел дух, оглянулся — погони не было.
«Нет, врешь! — Радостно, гулко стучало сердце. — Ушел. Ищи ветра в поле!»
Сгоряча Толя бежал с километр. В густом еловом подлеске он почувствовал себя плохо. Ноги подкосились. Толя опустился на снег среди пахучих елочек. Дышал часто, со свистом. Постепенно приходил в себя. Мерзли ноги и особенно руки: из пальто Толя вырос, рукава коротки.
«Эх, рукавицы забыл!» — вспомнил разведчик. Он сунул руки в холодные карманы, преодолевая усталость, пошел по целине. Когда начался большой лес, идти стало легче: здесь снегу было мало. И часа через полтора Толя вышел к партизанской стоянке. Он еще крепился, стоял прямо, когда докладывал комиссару:
— Завтра… Через Судниково на Истру. Точно… По этой дороге курсирует грузовик с солдатами, охрана…
