— Ну, ин от тебя уж не скрою, душевный ты человек, зла, поди, не сделаешь старухе никакого. Триста рублей всего, ну, да там угощение шоферам-то молодцам. А ведь и как без этого?
Бороздин промолчал. Он ждал, когда Силантьевна скажет, зачем пожаловала в райисполком.
И старуха певуче заговорила:
— Ой, да кабы ты знал, Максим свет Петрович, зачем я пришла к тебе, старуха неразумная!
Бороздин слегка развел руками.
— Телеграмму ты научи меня отбить... Телеграмму отцу-то нашему. Али в газету бы пропечатать сердешную мою благодарность товарищу Сталину...
Она впилась глазами в лицо Максима Петровича.
И вот что отвечал он ей, подумав:
— Понял... Понял, Василиса Силантьевна! Что ж, благодарность — чувство хорошее. Советская власть — власть народная. Для народа трудимся, для народа! На том стоим... А теперь ты пойми меня, Василиса Силантьевна. Вот у нас по району в связи со строительством ГЭС надлежит перенести из затопляемой зоны на новые места около пяти тысяч дворов. Чуешь, сколько? Около пяти тысяч!
Старуха кивала головой,
— Так перенести, — продолжал Бороздин, — чтобы ни одной душе ни обиды, ни ущербу!..
— Так... так... — соглашалась Василиса Силантьевна.
— Вот ты и подумай: справедливо ли будет, что мы тебя одну выделим с телеграммой-то? А?
Бороздин, откинувшись, ждал ее ответа. Покуривал.
Румянец алыми пятнами пошел по щекам Силантьевны.
Так и не найдя, что сказать, старуха громоздко повернулась в кресле и стала приподыматься.
Бороздин слегка протянул руку, как бы удерживая:
— Да куда ты? Посиди, поговорим!
Она гневно потрясла головой:
— Да нет уж! Чего уж я у ответственного человека время отымать стану!.. Простите за беспокойство, товарищ председатель. Я-то думала: один телеграмму подает, другой подает... Ну, ин дело твое, ты у нас здесь хозяин!
Она поджала губы и пошла к двери.
Вдруг, уже взявшись за ручку двери, Силантьевна снова оборотилась к нему.
На широком рыхлом лице ее уже не было и следа рассерженности. Напротив, оно выражало сейчас добродушное смущение вдруг спохватившегося человека.
— Ой, да худая моя старая голова! — сказала Силантьевна.
Бороздин вновь показал ей на кресло. Старуха села.
Бороздин ждал.
— Забыла, родной мой, про дело-то забыла спросить у тебя...
— Слушаю, Василиса Силантьевна.
— Максим Петрович!.. От других переселенцев слыхала, не обессудь, если что и не так... Будто, говорят, исполком делянки лесные отводит со строевым лесом, кто заявку сделает... Все равно, дескать, леса-то под воду уходят... Правда ли, нет, что билеты выдают лесные?
— Правда. Но только тем, у кого нужда, а не то что заявку сделал — и получай. Без нужды не даем.
— Так неужто у меня не нужда, Максим Петрович? Ведь со старого-то места, с насиженного, стронули... То поломалось, другое изветшало... Сам знаешь: переселение!..
— Постой, постой, Василиса Силантьевна, — уже хмурясь, перебил ее председатель исполкома. — Ведь ты ж построилась!
— Я-то построилась. А людей жалко!
— Каких людей?
— Каких! А ваших, гэсовских... милой! — И она взыскательным взглядом окинула его всего. — Пристроечку хочу сделать к домишке-то своему... За один бы уж удар, с маху!
— Да зачем тебе? Ведь ты же одна-одинешенька!
— А квартиранты-то? Ну, не отстают они от меня!.. Ну, прямо как дети от матки... «Ты, — говорят, — Силантьевна, уж никого другого-то не пускай! Ждать будем. Перевезут тебя — и мы к тебе!» И что ж ты скажешь — ждали, да как ждали-то еще! Каждый божий день наведывались. Ну, как я их не пущу? А тут и другие просятся, и этих жалко!
Концом платка она тронула слезу.
— Да-а! — досадуя, сказал Бороздин. — Только вот плату с них немилостивую берешь.
— Как то есть немилостивую? — грозно нахмурилась на него старуха.
— Постой, постой, не перебивай!.. У меня же все данные... Ты ж по договору сдаешь. Вот я и знаю: амбарушку сдаешь за триста пятьдесят. Да еще и печку сложишь за их счет...
— Я их не неволю, хворостинкой на свой двор не загоняю! — пропела Силантьевна. — Вы, товарищ Бороздин, у меня, у бедной старухи, в кармане все до копейки видите... А они-то окладищи какие получают? Ну? А я сирота одинокая... Человек я рыхлый, больной!..
Она всхлипнула.
Максим Петрович схватился за графин с водой.
Ушла туча тучей.
Угрюмый и злой шел из исполкома Бороздин. «Да-а! — почти вслух пробормотал он. — «Сирых, убогих!» И что ж, сами мы виноваты... «Поток приветствий». Ведь этакое придумать — целый год занимать в газетах по два столбца, и это изо дня в день!.. И как это он, с его умом, не пресечет это? А вот не скажешь же никому!» — подумал он и сам испугался этих своих мыслей и поспешил отмахнуться от них.
