Товарищи не любили Кысина. Ему ничего не стоило пустить ложный слух, что, скажем, открытие данной электростанции решено в центральной прессе вовсе не освещать: зря, мол, ребята, трудитесь, сушите перья! И это в то время, когда сам он уже настрочил целую полосу. Легковерные попадались. Халтурщик и дармоед, он уже давно ничему не учился и жил неплохо. «Главное — поспеть, — говаривал он. — У меня строгий расчет времени, хронометраж! И везде иметь информатора! Я не писатель. Я кор!»
Приехав на стройку, он больше околачивался в Староскольске. Сведения брал из управления или списывал без зазрения совести из многотиражки «Гидростроитель». Пока что обходилось. Но вот, разговаривая с ним по телефону, редактор потребовал к следующему номеру дать страничку из жизни котлована, все как есть: и достижения, и провалы, и трудовые подвиги, и примеры неразворотливости, головотяпства, расточительства. И чтобы события были свежие, не замусоленные в ряде очерков и сообщений.
Кысину срочно пришлось «перебазироваться» на правый берег.
Котлован оглушил его. Оглядевшись, «кор» избрал своим «капе» прорабку третьего участка. За телефоном в это время сидел-надрывался начальник участка Бедианов.
Кысин стал слушать.
Это были тяжелые дни котлована. Забои все углублялись, пошли мокрые грунта́ — тяжелая черная глина. Экскаваторы стали вязнуть, крениться, садились «на брюхо». Бревенчатые щиты, что подбрасывали под гусеницы, ломало как спички, и обломки вминало в землю.
— Тонут экскаваторы! — кричал в телефон Бедианов, худой, небритый, со злыми черными глазами мужчина. В нетерпении и гневе он постукивал кулаком по столу, отчего иссиня-черные и жестко упругие волосы его с развалом на два крыла раскачивались надо лбом, как пружины.
— Вчера номер шестой утонул!.. — кричал начальник участка.
И вот это «утонул» и попало в настороженное ко всякой сенсации ухо Кысина. Он подошел к одному из десятников.
— Кто там у вас утонул? — спросил он. — Я корреспондент. — Он стал доставать свое ко́ровское удостоверение.
Десятник махнул рукой.
— Верю, — сказал он мрачно. — Доценко вчера свой экскаватор утопил.
— Как? — вскинулся Кысин. — Так это же сотни тысяч рублей, а то и весь миллион!
— Да, конечно... — согласился десятник. В глазах у него затаился огонек насмешки. Он понял, кто перед ним, и решил подшутить.
— Доценко? — спросил нетерпеливо Кысин, записывая.
— Точно.
Короче говоря, итогом этого стремительного интервью была заметка, переданная Кысиным в ту же ночь по телефону. В ней говорилось в гневных тонах, что неразбериха и безответственность на котловане столь вопиющие, что на днях утоплен был экскаватор, электроагрегат огромной мощности. Государство понесло колоссальные убытки по вине экскаваторщика Доценко и руководителей третьего участка.
В редакции усомнились. Запросили Лощиногорск. Все объяснилось. И ловец сенсаций срочно отбыл в Москву, к великому удовольствию остальных представителей печати.
— Меня отзывает Москва, — с каким-то таинственным и горделивым намеком говорил он, прощаясь. — Не печальтесь, милуша: мы еще закрутим с вами первую турбину, дадим стране ток!..
Девушки котлована, обе смены — уходящая и заступающая, — пестрым, ярким цветником рассыпались на утреннем пригреве, у дощатой будки прорабской.
Среди них одна, на вид лет шестнадцати, резко выделялась своей одеждой: все были в коротких цветастых платьях, она же в синих шароварах и в голубой тенниске.
Орлову почудилось в ней что-то знакомое. Несколько раз он высовывался из окна кабинки и всматривался, но издали признать не мог.
Но вот началась пересменка, он остановил экскаватор, выпрыгнул на песок и быстрыми большими шагами взбежал к прорабке.
И вовремя.
Возле новенькой девушки уже «давал круги» прораб Паскевич.
Это был рыжий, стриженный под машинку, с мослатой головой и веснушчатым лицом рослый детина. Придирчивый и злой в работе, бесстыдный сквернослов — особым наслаждением его было сквернословить при женщинах, — Паскевич изводил девушек котлована. Он считал себя начальством, да к тому же и мужчиной неотразимым, а потому полагал, что может осчастливить каждую.
Вот этот самый Паскевич и кружил сейчас возле новенькой, засматривая на нее то с одного, то с другого бока.
Девушка в лыжных шароварах уже несколько раз, нахмурясь, отворачивалась от него. Но он вновь и вновь попадался ей на глаза и заговаривал.
Наконец, неслышно подойдя к ней сзади, он громко, с подмигиванием проговорил:
— Эх, взял бы да и понес такую корзиночку одной рукой, как с цветами!..
И, сказав это, он поддел пальцами ее связанные кончиками косы. Она отпрянула и гневно оттолкнула его руку.
— Смотрите!.. Я вас!.. — И сжала кулак.
Тут он обошел ее близко сбоку и вдруг внезапно обнял ее и со страшной силой притянул к себе.
— А я ведь думал, что ты...
Но что он думал, досказать ему не пришлось. Его сильно тряхнуло. Он почувствовал, что подошвы его не достают земли. Так было с ним однажды, когда он, сорвавшись, повис на стреле подъемного крана, зацепившись спецовкой.
Теперь он повис не на стреле, а на руке Орлова.
