Подонок совершает ужасное с точки зрения любого родителя преступление — похищает ребёнка. Отчаявшаяся мать, видя, что полиция не может действовать законными методами, берёт дело в свои руки. Ведь она знает, кто похититель…Перевод: avvakum (fantlab)
Я преследовала его несколько недель, представляя себе, что он сотворил с моей девчушкой.
Копы знали, что это он, однако настаивали, что улики косвенные, а доказательств до сих пор нет. Мне говорили, что он под постоянным наблюдением. Почему же при этом я вижу его свободно разгуливающим без всякого присмотра? Я постоянно вижу в этом районе полицейскую машину без опознавательных знаков, но на самом деле ничто не указывает на то, что следят именно за ним, и это чрезвычайно меня расстраивает. Они знают, кто похитил Ребекку, знают, что это он — и что? Разве его гражданские свободы больше, чем у неё?
«Ты надо перестать в это лезть», — говорят они.
Они что, издеваются?
Я знаю, где его искать. Прямо возле моего пикапа, порой судьба (или GPS) способны привести в нужное место.
Он переходил улицу на красный, и я легко узнала его. Прежде, чем не дать ему уйти, я подождала, когда он повернёт за угол. Я резко нажала на тормоз, он ударился об капот и, на мгновение оглушённый, упал на спину. Изо всех сил я врезала ему по лицу кулаком (со сжатым в нём рулончиком четвертаков). Убедившись, что он вырубился, я отволокла его к пикапу. Затащила его туда, связала руки-ноги кабельными стяжками и прикрыла брезентом.
Вокруг не было ни души, что само по себе было маленьким чудом — я имею в виду не только профессиональных репортёров, но и любителей со своими смартфонами, которые тоже, казалось, следуют за этим человеком по пятам. Необычным было и то, что поблизости не было ни одного полицейского.
Часом позже я заволокла его задницу внутрь загородного домика и привязала его к кровати. Беглый осмотр леса вокруг успокоил мою паранойю: за мной никто не следил. Не то чтобы это имело значение. Я бы отдала всё, чтобы спасти своего ребёнка, включая свободу. Или даже жизнь.
Вот так всё и началось. Ну, или часть всего этого.
Он заварил эту чёртову кашу несколько недель назад.
Я развожу в камине огонь.
Энди приходит в себя. Я прочла его имя на водительском удостоверении. Энди. Энди.
Он трясёт своей мерзкой головой, белки глаз мелькают в попытках сфокусироваться.
Наконец, он открывает глаза.
— Что… — он видит меня. — Ты чокнутая?
Что ж, начало многообещающее. Я придвигаю стул и, широко расставив ноги, сажусь.
— Где она? — быстро спрашиваю я.
Он фыркает.
— Что? Кто ты такая, мать твою? Иди на хер! Развяжи меня.
Он что, думает, что это сработает?
Голос мой голос становится чуть ниже:
— Где она?
Он смеётся, показывая пожелтевшие от никотина зубы. От него пахнет кислым пойлом и дешёвым табаком.
— Иди к дьяволу.
А что, если я спрошу тебя про голубоглазую студентку колледжа? Нет, пятна, пожалуй, не от курева. Да и запах больше напоминает одеколон «Gray Flannel», чем перегар. Он выглядит так, словно баллотируется в сенаторы штата.
Впрочем, Тед Банди[1] тоже был красавчиком.
Я медленно приближаюсь к нему. Этим трюкам я научилась, когда смотрела сериалы «
— Ты начинаешь меня раздражать, — говорит он мне, облизнув губы. — И делаешь большую ошибку. Развяжи меня, жопа.
Я изучаю его лицо. Паникует ли он? Нервничает ли? Разве не должен был уже? Да нет, паники у него нет. Он просто злится.
Мне кажется, я читаю в его голове: «Она просто берёт меня на пушку».
Я проверяю связавшие его путы, и удостоверяюсь, что они надёжны. Он лежит на лоскутном одеяле и похож на орла с распростёртыми крыльями.
Никуда он не сбежит.
— Ты убиваешь её, — говорит он с ухмылкой, скосив на меня глаза. — Ты это понимаешь?
Лицо у него твёрдое, жёсткое, челюсти плотно сжаты. Он скрипит зубами.
Может, я лишь воображаю себе, что он не боится? Это тот человек, который украл моего ребёнка. Украл. Моего. Ребёнка. Для меня он похож на гигантского слизняка, покрытого лишаями, из которого сочится гной.
Мне трудно спокойно общаться с молодым человеком, лежащим на кровати…
Я закрываю глаза и пытаюсь сдержать слёзы. Это нелегко, это самая трудная вещь, которую я когда-либо делала в жизни. Я даже не понимаю, как у меня это получилось.
Снова их открываю.
— Я не убиваю её, — шепчу я. — Я спасаю её.
— Только я знаю, где она. — Он плюёт мне в лицо и силится разорвать оковы.
Я иду в ванную, чтобы смыть со щеки плевок этой свиньи. Вглядываюсь в своё отражение в зеркале шкафчика с лекарствами. Глаза, которые не знали покоя несколько недель. Слишком много морщин на старом лице, которое, на самом деле, и не старое вовсе. Слишком много седины там, где ещё совсем недавно была грива белокурых волос. И именно то свиное говно, привязанное к кровати, сделало это со мной.
