Мелодия была очень знакомой, но Мехти никак не мог вспомнить: где он уже слышал эту песню? Но вот он уловил слово «Нергиз» и успокоенно улыбнулся, словно нашел, наконец, то, что чуть было не потерял. Исполнялись хор девушек и ария Нергиз из оперы «Нергиз».
После перерыва московский диктор стал зачитывать письма с фронта. Солдатские письма дышали верой в близкую победу, и Мехти снова вспомнил о своей картине. Пожалуй, время приниматься за работу.
На следующий же день Мехти начал мастерить подрамник для холста. Ему помогали Анжелика и Вася. Анжелика отрезала большой кусок палаточной полости и теперь тщательно штопала дырку, пробитую когда-то шальной пулей. Вася распиливал доску и украдкой следил за Анжеликой.
- Скажи, Мехти… Что ты думаешь об Анжелике? - тихо спросил он у Мехти.
- Я до сих пор не делал ей никаких скидок, Вася. Мне всегда казалось, даже в самые трудные минуты, что рядом со мной мужчина.
А Вася все допытывался:
- Но все-таки она девушка… Как можно такую красивую, такую… ну, я не найду слов сказать, какая это девушка… Мне и в голову не приходило сравнивать Анжелику с мужчиной… Я всегда видел в ней девушку, Анжелику. Как можно сравнить ее с тобой или со мной?
Мехти, стругавший доску для рамы, взглянул на девушку и так же тихо ответил:
- Есть у нас поговорка, Вася: «И у льва и у львицы - повадки львиные!»
- Хорошая поговорка, - задумчиво сказал Вася.
Наконец все было готово. Оставалось только натянуть холст на подрамник и загрунтовать его. Мехти с удовольствием думал о том времени, когда он положит на холст первый мазок. Знакомое нетерпение овладело им.
Солнце давно скрылось за грядами Опчины. Небо было светло-голубым; кое-где, похожие на расчесанную шерсть, стыли желтовато-фиолетовые облачка. На землю спускались тяжелые сумерки.
Виа Фортуна казалась вечером особенно уродливой.
Когда совсем стемнело, с приморской стороны на виа Фортуна - «Улицу счастья», превращенную гитлеровцами в улицу публичных домов, - свернул коренастый человек. Он медленно, как бы ощупью, добрался до темного подъезда углового дома, остановился, с опаской оглянулся в темноте, и рука его потянулась к звонку. За дверью послышались торопливые шаги; дверь отворилась, из-за нее выглянула молоденькая горничная. Она приветливо улыбнулась:
- Входите, синьор. Вы без синьорины?
- Да, я один.
- Пригласить кого-нибудь? Или - наркотики?..
- Нет, мне ничего не надо. Я по делу. Где хозяин?
- Сейчас выйдет.
По лестнице, полукругом ведущей на второй этаж, уже спускался дряхлеющий мужчина в узорчатом, изрядно поношенном халате из дорогой парчи.
Прищурив близорукие глаза, он еще издалека попытался определить: кто к нему пришел? Подойдя ближе, хозяин дома Мазелли, сдававший меблированные комнаты, принялся рассматривать гостя еще бесцеремоннее.
- Чем могу быть полезен синьору? - осведомился Мазелли.
- Меня интересует, найдется ли в этом доме человек, умеющий управлять яхтой? - небрежно спросил Карранти. Это был пароль.
Мазелли не ответил. Продолжая взглядом изучать гостя, он кивнул головой, учтиво пожал ему руку.
- Кто это вас так разукрасил? - показал он на заживавший рубец на лбу гостя.
- Я сам.
- Вот как!
- Да. Но я устал. Можно мне сначала отдохнуть? - сказал Карранти.
- Идемте, я покажу вам вашу комнату.
Мазелли мягко взял его под руку и вызвал горничную. Та не заставила себя ждать.
- Да, синьор?
- Кофе или коньяк? Не поскуплюсь на «Мартель»! - предложил Мазелли.
Карранти вспомнилось, как хотелось ему коньяку тогда, на вилле…
- Кофе, - коротко сказал он однако.
- Кофе! - Мазелли отпустил горничную и обратился к Карранти: - Меня уже предупредили о вашем приходе. Если я правильно понял, вы хотите встретиться с ним завтра?
- Да! И перед такими встречами лучше не пить.
Они поднялись на второй этаж, и Мазелли ввел Карранти в комнату, находившуюся в конце коридора. Это была обыкновенная меблированная комната, обставленная во французском стиле. На стене висела копия с картины Буше «Венера и Вулкан». Но только в оригинале над Вулканом, объясняющимся в любви Венере, витают купидоны, благословляя их любовь, а в копии исчезли и купидоны, и серебристость цветной гаммы, и тонкие оттенки. Копировщик наложил на полотно грубые слащавые краски, и сцена любви превратилась под его кистью в сцену разврата.
За кофе Мазелли рассказал Карранти пару смешных анекдотов, но они не развеселили Карранти. Тогда Мазелли понял, что гостю не терпится поговорить о неотложных делах. Мазелли сразу стал серьезным. Они беседовали недолго: Карранти хотелось хорошенько выспаться перед предстоящей утренней встречей.
