— Эй, вы, слышите, он в дальней командировке, Дюжев-та, за моторами поехал…
Надточиев понял, бедняга еще не вышел из пике, и поразился, с какой заботой колхозники прячут от посторонних порок своего механика.
Впрочем, идея Дюжева была так ясна, что ее можно было ставить на обсуждение и без присутствия автора. На следующее утро Бершадский и Надточиев знакомили с ней Петина. Тот взял чертеж, старательно выполненный за ночь Бер-шадским, тоже прочел его без объяснений и, как показалось Надточиеву, чему-то поразился.
— Любопытно, очень любопытно, — как бы про себя произнес он. — Сыровато, конечно, но в идее… — И, покосившись в сторону Надточиева, подчеркнуто произнес: — Я всегда говорил, что Марк Аронович — способнейший, растущий инженер. На этот раз, кажется, и вы, Сакко Иванович, с этим согласны?
— Автор не я, — отозвался Бершадский, краснея так, что все его крупнокалиберные веснушки стали вдруг невидимыми. — Я только перечертил чужой эскиз.
— Ах вот как, — бесцветным голосом произнес Петин, но Надточиеву, настороженно следившему за каждым его движением, за его интонацией, почудилось, что он весь внутренне насторожен и старается скрыть это. — Так кто же автор? — спросил Петин подчеркнуто равнодушно.
— Тут один, просто-таки гениальный мужик… — начал с энтузиазмом Бершадский. — . Сидит на дамбе с удочкой…
— Его фамилия — Дюжев, — перебил Надточиев, смотря в упор в черные глаза Петина. Неодолимая ненависть к этому спокойному, непроницаемому человеку подсказывала, что того что-то поразило, взволновало и что это как-то связано с проектом или с его автором. — Его зовут Дюжев, — повторил он и с торжеством увидел, как едва заметно дергается темное веко на спокойном лице собеседника».
— Дюжев? — переспросил Петин. Голос у него был обычный, бесстрастный. — Ну и кто же он, этот, как вы сказали, Дюжев? Что он здесь делает?.,
— Он здешний. Механик в колхозе… Вы понимаете, сидит на дамбе человек с удочками… Вы не поверите, все это за пять минут на моей полевой сумке набросал…
— А как его зовут, этого механика? — быстро спросил Петин, но, точно бы спохватившись, погасшим голосом сам снял этот вопрос: — Впрочем, какое это имеет значение, оставьте это у меня, я подумаю, посоветуюсь с товарищами.
— Да чего тут советоваться! — воскликнул было молодой инженер.
— Дорогой Марк Аронович, я человек совет-ской инженерной школы. Я коммунист, — исполненным терпеливого доброжелательства голосом произнес Петин. — Я ничего ни отклонять, — взгляд в сторону Надточиева, — ни принимать, — взгляд в сторону Бершадского, — не обдумав, не взвесив, не посоветовавшись, не имею права. — Он решительно отложил свернувшийся в трубку чертеж и повернулся к Надточиеву: — А я, Сакко Иванович, к сожалению, оказался еще раз прав. Поперечный-старший не вырабатывает даже обычной нормы, не говоря уже об обязательствах! Срам! Тут у меня один московский корреспондент брал интервью, и, конечно, первый вопрос — как знаменитый Поперечный? Хорошо, что у нас два Поперечных и один из них не фантазер, а умный человек. Видите, что получается, когда эмоции побеждают расчет. В век ракет кавалерист с саблей выглядит даже не смешно, а жалко… Расчет, только расчет. — Петин встал. — Оставьте эскиз, я его изучу,
С некоторых пор в доме № 2 по Набережной, которая, правда, набережной еще не став, все-таки уже выросла в улочку маленьких деревянных домиков, воцарился порядок.
Комнату Петровича при гараже занимала теперь немолодая чета: муж, положительный, аккуратный, осторожный человек, возил начальника Онь-строя. Жена, тоже солидная, тоже немногословная, работящая женщина, убирала комнаты, готовила, стирала белье — словом, обслуживала холостяцкое хозяйство, которое раньше кое-как, но шумно, с шутками и прибаутками вел Петрович.
Проводив начальника на работу, эта женщина принималась мести, чистить, выбивать пыль из портьер рытого бархата, вытирать золотые багеты картин, к которым она относилась с трепетным почтением. Даже старая пузатая гиря, с которой Ливинов по утрам упражнялся на балконе, была очищена наждачной бумагой до блеска и поставлена на специальный коврик.
Супруги были добросовестные, честные люди. Приехав ненадолго на стройку, жена Литвинова, Степанида Емельяновна, сразу оценила их. Но сам он скучал по своему веселому, бесшабашному, жуликоватому Петровичу. Дом, где теперь каждая вещь знала свое место, не привлекал его. Он вызывал скуку, а работящая пара — глухое беспричинное раздражение.
