— Какие глупости! — возмутился Петин. — Какой идиот тебе все это внушает?
— Это не важно. Если, например, я назову Василису, от этого что-нибудь изменится?
— Ты зрелая женщина, Два высших образования — и слушаешь какую-то серую колхозную девчонку! И из ее болтовни выводишь целую ' теорию.
— …Тут как-то я разболталась с Толькидля-васом насчет ткани на занавески. И вдруг телефонистка Седьмой номер говорит в трубку: «Прерываю. Абонент нужен для деловых разговоров…» Ой, как мне вдруг стало стыдно! Вот что, — сказала она вдруг тем строптивым голосом, которого Вячеслав Ананьевич боялся, — запомни: домашней кошечки больше нет, исчезла, сбежала, сдохла — все равно. В твоем доме теперь будет жить врач, плохой, неопытный, неумелый врач, который все, что приобрел, растерял, но который все это найдет. Слышишь?..
— Как ты наивна!.. Тебе известны столичные клиники… Огромные окна, кафель, никель… А здесь на врача жалко смотреть. Их не хватает, они целый день на ногах, им в кино сходить некогда…
— Тем более… — Серые глаза, недавно внимательные, задумчивые, приобрели стальной оттенок, смотрели прямо, твердо. — И скажи, неужели тебе это не понятно?
— Мне понятно одно. — Петин постарался выгнать на лицо снисходительную, добрую улыбку, но это плохо получилось. — Мне понятно, что тебе скучно, нет людей твоего круга, ты стосковалась по Москве, по маме, по нашей милой квартире. Мне будет тут очень тяжело и пусто без тебя, без нашей любви. Но ради твоего покоя и здоровья я готов на любые жертвы. Поезжай-ка ты в Москву, отдохни… Я тебя понимаю.
Дина резко отстранилась.
— Нет, Вячеслав Ананьевич, не понимаете. Теперь мне вовсе не скучно. Я даже не вспоминаю о московской квартире. По маме я действительно стосковалась, но я ее выписываю сюда. — Сказав все это и будто почувствовав облегчение, она устало улыбнулась. — А теперь, Вячеслав, если хочешь, посидим на нашем диване. — И, сбросив туфли, она поджала под себя ноги.
Вячеслав Ананьевич примостился рядом, в костюме, в ботинках. Ему было неудобно, но он сидел тихо, боясь спугнуть это, по-видимому, еще не очень прочное умиротворение. Самое чучшее — с ней не спорить… Уедет, оторветс я от этой обстановки, отвлечется от этих людей, успокоится. Все станет на место.
— Дорогая, я сегодня видел тебя там, вовле библиотеки. Хотел тебя подвезти, но ты так была увлечена разговором. Кстати, кто еще был с вами? Я его что-то не узнал.
Дина насторожилась, спустила с дивана ноги. Опять стала холодной, колючей.
— Инженер Дюжев. Павел Васильевич Дюжев, тот самый, проект которого ты почему-то пытаешься провалить. Кстати, зачем тебе это нужно?
— Я уже говорил тебе, я на таком посту, что не обо всем могу рассказывать дома… А чему вы смеялись? Это не секрет?
Колючая, неприятная улыбка тронула губы Дины.
— Секрет? — Дина пожала плечами. — Говорили об этой идее — поставить на площади Гидростроителей памятник Ломоносову. За то, что он первым заговорил о Сибири. Помнишь его слова: «Российское могущество приумножаться будет Сибирью…» Кажется, так. Так вот Сакко сказал, что если бы тебе предложили сделать проект памятника, ты бы изобразил себя читающим Ломоносова. А Дюжев сказал: «Нет, он на это бы не пошел. Он изобразил бы себя читающим свою статью о Ломоносове».
Смуглое лицо Петина пошло белыми пятнами.
— А ты? — очень тихо спросил он. — Ты что сказала, когда при тебе оскорбляли твоего мужа?
Дина вспомнила только что состоявшийся разговор. Остроты друзей точно попадали в цель, и она невольно улыбнулась. Потом ей стало не по себе, она обиделась и, запретив себя провожать, почти бежала до дому. А теперь? Теперь, с вызовом глядя в глаза мужа, она ответила:.
— Ты же видел — я рассмеялась.
Подписав последние бумаги и оставив Чемодану распоряжения на завтра, начальник строительства обводил взглядом кабинет, припоминая, не забыл ли он что-нибудь сделать. Дверь открылась, показалась седая голова Чемодана. Флегматичный этот человек был чем-то взволнован.
— К вам, Федор Григорьевич, некая Валентина Егорова. Говорит, будто вы ее вызывали.
— Егорова? Кто такая? Никакой Егоровой я не вызывал.
— Нет, вызывали, — твердо выговорил за дверью напористый голос, заставивший Литвинова просиять.
— А, почтенная Семерочка, входи, входи… Дай хоть гляну на тебя, какая ты есть.
Обойдя Чемодана, застывшего в дверях, решительным шагом вошла маленькая, коренастая девушка, мальчишеское лицо которой показалось Литвинову знакомым. Ну да, где-то, и не в толпе, а при каких-то особых обстоятельствах видел он эту складную фигурку, это курносое лицо, короткие щеточки-бровки и эти светлые глаза, которые толстые линзы очков делали огромными.
— Стой, Седьмой, так я ж тебя где-то встречал?
— Меня зовут Валентина Николаевна, можно Валя. Действительно, однажды я обращалась к вам насчет работы. Может быть, вспомните, мы приходили к вам с Игорьком, то есть с Игорем Капустиным. Зимой.
— А! Товарищи по несчастью! — воскликнул Литвинов и звучно захохотал. — Вот в кресло садись и рассказывай. Это сугубо интересно. Так, значит, ты и есть Седьмой?
