— …и глубоко человечными, — закончил за него фразу Литвинов, меняя позу в кресле: когда плечо упиралось в спинку, боль была не так сильна.
— Да, разумеется, и человечными, если под этим немарксистским термином не скрывается либерализм, мещанское благодушие и политическая слепота.
«А может быть, дорогой товарищ, вы вызываете меня на скандал, — вдруг подумал Литвинов, вспомнив, что в приемной у двери сидит этот сдобный красавчик Пшеничный — один из самых верных петинских сателлитов. — Может быть, и свидетеля припасли, чтобы соорудить еще одно письмо «молодых товарищей». Ну нет, спектакль не состоится».
И еще больше насторожившись, он продолжал разговор на «вы»:
— Ваши мотивы?
— Во-первых, я протестую как коммунист. Сейчас, когда партия ведет войну с пьянством, устраивать триумфальную встречу человеку, опозорившему в столице честь нашего великого строительства, устраивать, вопреки общественному мнению, вопреки прессе, это… Простите, позвольте мне из уважения к вам не называть это собственным именем. Во-вторых, я протестую как инженер. Мне известно, к чему однажды привела эта идейка, может быть и заманчивая для тех, кто не очень глубоко разбирается в технике… Я вам об этом докладывал и устно и письменно… Мы строим не какую-нибудь там межколхозную электростанцию. Мы строим мировой уникум, за нами следят миллионы глаз, мы не можем, не имеем права допустить…
— В-третьих? — тоненьким голосом перебил Литвинов. Весь сжимаясь от боли в плече, он делал невероятные усилия, чтобы это не показать.
— В-третьих, я слишком уважаю вас, чтобы позволить вам несколько… э-э… необдуманно поставить под удар ваш авторитет… Лично меня это не затрагивает. Но как человек честный и принципиальный, видя, что вы делаете ложный шаг…
— …Вы удерживаете меня? Спасибо. Я очень ценю честных, высокопринципиальных, бескорыст-,1 ных людей. — Литвинов сказал это совсем спокойно, но грубое лицо его было бледнее обычного и как-то все неестественно напряжено. Петин видел это. А когда начальник встал и пошел к вде «данному в стену сейфу, Вячеслав Ананьевич заметил, как он болезненно прикусил губу.
Неторопливо достав из кармана ключи, Литвинов погремел ими, отпер сейф, отвел толстую, стальную дверцу. На свет появилась какая-то папка. Это были выписки из уже знакомого нам судебного «дела». Пропустив преамбулу, Литвинов начал вслух читать с того места, на котором он, знакомясь в прошлый раз с «делом», остановился.
— «…Дело слушалось… при научно-техническом консультанте обвинения, кандидате технических наук, лауреате Сталинской премии, доценте Петине Вячеславе Ананьевиче…» — прочел он вслух и вздохнул. — Очень ценю бескорыстную принципиальность, — протянув бумаги через стол, он спросил вежливейшим тоном: — Может быть, вам будет угодно освежить в памяти ваши показания? — И жестоко окончил: — Несправедливые показания, которые когда-то погубили хорошего, честного человека…
Оставив в руках Петина бумаги, он отошел к окну, незаметно разминая рукой плечо. Он видел, как взгляд черных глаз Петина, скользнув по оглавлению папки, стал растерянным, вопросительно уставился в лицо начальника и тотчас же опустился вниз. Вячеслав Ананьевич продолжал стоять, держа папку в отдалении, будто в руках у него была живая, извивающаяся змея. Смуглое лицо его стало зеленоватым, а на висках выступали капельки испарины… «Как на ломтиках редьки, когда их посолишь, — подумал Литвинов и удивился: — А ведь и верно, пожалуй, он похож на хорька, которого собака загнала в угол».
— Так вот и поговорим начистоту, как коммунист с коммунистом. — Маленькие синие глазки цепко держали теперь в поле зрения побледневшее, растерянное лицо Петина. — Ну?
— Взгляните на дату, — тихо произнес Пе-тин. — Вы же знаете, какая в те дни была обстановка.
— Об этой обстановке Никита Сергеевич все сказал партии и народу. Я был на съезде, слышал доклад. Мне выть хотелось, но я говорил: правильно, только так и можно. Вольно, а надо рвать с мясом, чтобы не оставить где-нибудь метастаза… Разве только вы работали в этой обстановке?
— Но у меня требовали… Я не мог…
— А сейчас? — Синие, широко расставленные глаза жестко смотрели в лицо Петина. — Эх вы! Советская власть, гордая власть, перед Павлом Дюжевым извинилась. Партия наша — суровая, непоколебимая партия — признала в отношении к нему ошибку. Стаж ему вернула. Сибирские мужики душу ему отогрели, а вот честный, бескорыстный, высокопринципиальный товарищ Петин простить не может того, что человек столько времени из-за его трусости или из-за чего-нибудь похуже в тюрьме отсидел…
Литвинов все еще стоял у окна, как бы смотря на улицу, но в темном стекле, к которому уже прильнула ночь, он четко видел собеседника, продолжавшего держать папку на отлете, видел его растерянное лицо. «Ах, эти бы чертовы капли, обещанные Диной! Но держись, держись, Федька. Этому слабости показывать нельзя».
— И что же теперь? — тихо спросил Петин, положив папку на стол.
