— Ничего… Будто брата Борьку заместо себя сажает… Да вы не беспокойтесь, Федор Григорьевич, там вокруг него сейчас вся медицина танцует. Из Старосибирска хирург прилетал… Прямо с дороги, в шубе с бобровым воротником, в велюровой шляпе, напяленной' до ушей, совсем на себя не похожий, начальник строительства ввалился в хирургический корпус нового, как только что отчеканенный гривенничек, больничного городка. Халата по росту ему не нашли. Выдали большой, и он вошел в палату, чуть не волоча за собой длинные полы. Олесь лежал на крайней койке у окна, побледневший, осунувшийся. Лицо затянула небритая щетина, в которой была заметна проседь, а в вороте рубахи виднелись уже и вовсе сивые волосы. Это сразу обнаружило истинный возраст, обычно малоприметный у быстрого, подвижного, худощавого экскаваторщика.
— Як же это вы, пане добродию? — спросил Литвинов, умевший при случае поговорить на той веселой смеси украинского и русского языков, которая на юге именуется «суржиком».
— Та от бис пошутковав, — виновато ответил Олесь.
— Это вот как произошло, Федор Григорьевич, — принялся рассказывать больной с белыми, как бы прозрачными бровями и ресницами. — Так было дело: маховик закранили, подняли, а трос заело. Он лопаться стал, по жилочкам разлезаться. Уралец там один возился под маховиком ну и этого не видал. Мокрое место от него осталось бы, как бы не Александр Трифонович. Уральца-то он выхватил, а самого доской.
— Эх, пане добродию, утешили для ради приезда! — с досадой промолвил Литвинов. — Ну, а сейчас?
— Сложный перелом, трещина в плечевом суставе. Поврежден голеноступный, — отрапортовал врач, возникший за спиной начальника строительства.
— Когда на ноги поставите?
— Вот, говорят, может связать движение правой руки, — сказал Олесь, стараясь выжать на лицо улыбку, но губы не слушались, дрожали, получалась жалкая гримаса.
Был обеденный час. Ходячие больные в синих байковых халатах, таких новых, что они топорщились и от них несло крахмалом, шаркая шлепанцами, двигались по коридору. Доносился отдаленный звон тарелок, и, перебивая всю гамму острых аптекарских запахов, по коридорам и палатам разносился дух немудрой больничной пищи. Домашние эти звуки и запахи почему-то особенно раздражали Литвинова.
— Свяжет движение? Это почему же свяжет? — строго спросил он врача. — Вы мне его так на ноги поставьте, чтобы в балете «Лебединое озеро» мог танцевать. Знаете, какой это» человек!.. Ну, а самочувствие, землячок, как?
— Вы лучше скажите, что там Москва, как решила? — спросил Поперечный.
— Все уж, конечно, известно… Ничего еще не решила, Олесь, ничего. Думает… Ну, бувайте здоровы, як говорили на Днипробуде, а?.. Язык не забыл?.. Поправляйся, Олесь, поправляйся, друг мой. В случае нужда какая, звони прямо мне.
И, нахмурив русые кустистые брови, Литвинов вышел из палаты. Проходя по коридору, где за общим столом обедали «ходячие», он в ответ на приветствие помахал им рукой:
— Хлеб да соль. Ну как еда?
— Да ничего еда… Подходящая еда… Спасибо, — вразнобой ответило несколько голосов.
Но в приемном покое дорогу Литвинову заступила полненькая женщина, с черными, блестящими, как вишни, глазами, показавшаяся ему знакомой. Из-за ее спины на нее глядела рыжеволосая девочка с короткой косой.
— А вже ж побачьте нас, Федор Григорьевич. Я Олеся Поперечного жинка, — сказала она певуче, по-полтавски растягивая слова. Но, точно бы спохватившись, тут же перешла на русский. — Велите им, чтобы пищу от нас принимали. Говорят — хватает. А что хватает, калорий? Калорий, может, и хватает, да уж больно неказистые тут эти калории. А наш батько к домашнему привык. Вот мы с дочкой борщику ему, Варенников принесли. А тут не берут.
— Со здешних харчей помереть не помрешь, да и жив не будешь, — отчетливо произнесла девочка, явно повторяя чью-то, только что услышанную фразу и энергично встряхивая косой.
— Вот видите, как нас строго судят, — произнес старший врач, провожавший начальника строительства, очевидно стараясь все превратить в шутку.
Литвинов остановился, подумал и вдруг повернул назад, в коридор, туда, где сидели обедающие. Подошел, присел к столу.
— А ну, угощайте меня вашими калориями.
— Сестра, принесите еще прибор, — с трудом скрывая смущение, распорядился старший врач. —
Пройдемте, Федор Григорьевич, ко мне в кабинет, пробу принесут туда.
Синие узкие глазки смотрели насмешливо и весело.
— Э-э, нет. Дурак тот командир, который приварок на кухне, а не из солдатского котелка пробует. — И попросил у сидевшего рядом больного: — А ну, друг, дай ложку. Не бойтесь, доктор, я не какой-нибудь бациллоноситель. Здоров как бык.
Все перестали есть. Больные не без ехидства посматривали на медицинское начальство, на сестру-хозяйку, топтавшуюся возле со столовым прибором, на повариху в высоком колпаке, уже подоспевшую с судками. Тут же, за общим столом, Литвинов попробовал первое, попробовал второе, отхлебнул из стакана жидкого бесцветного киселя, пробурчал: «М-да», — и, сорвавшись с места, пошел, слыша, как у него за спиной зашумели, заговорили больные.
