— Харашмо, — твердил Яшка.
Лепет свой Надя часто прерывала тихим, бессмысленным смехом.
Яшка с трудом усадил ее на дрожки. Когда он усадил ее, она на минуту протрезвилась, посмотрела на него испуганными глазами и спросила:
— Кто ты?
— Яшка, Тпрутынкевич. Не узнаешь?
— Какой Тпрутынкевич? — спросила она.
— Та будет тебе марафеты (фокусы) строить, — рассердился он.
— Мара-феты? — повторила она.
Она по-прежнему посмотрела на него испуганными глазами, рванулась вдруг вперед и взмахнула руками, намереваясь соскочить с дрожек. Яшка удержал ее за руки.
— Тпру-у!
— Пусти меня!… Пусти!.. Я хочу домой! — завопила Надя.
— В четверг после дождичка!… Извозчик, Нежинская гостиница, зашкваривай!
Извозчик зашкварил и лошадь пустилась вскачь.
Надя тупо посмотрела на Яшку, который больно наступил ей на ногу и сильно сдавил рукой талию, умолкла, покорно нагнула голову и как бы задремала. И сквозь дрему она потом услышала, как дрожки перестали громыхать и почувствовала, как Яшка снимает ее с дрожек, ведет к дверям, освещенным круглым фонарем, волочит ее по грязной, узкой лестнице с запахом кислой капусты наверх мимо гиганта в фуражке с желтым околышком, как он вводит ее в крохотную, душную комнату и как она катится в какую-то глубокую-глубокую бездну, над которой стоит ее дядя Степан и грозит ей пальцем…
Светало, когда Яшка с Надей оставили гостиницу.
Надя находилась в прежнем дремотном состоянии. Яшка усадил ее в дрожки и набросил на ее голову косынку.
— Ах, как у меня голова болит, — пролепетала она.
— Пройдет, — спокойно сказал Яшка.
— Где я? — спросила она немного погодя.
— На Дегтярной улице.
— На Дег-дег-дегтярной улице?
Надя наморщила лоб, силясь что-то припомнить.
— Хочешь быть моей барохой? — спросил Яшка.
— Бароха? А что такое бароха?
— Любовница, — пояснил он.
— Н-не, — и Надя отрицательно покачала головой.
— Ну, вот еще! Я одену тебя, как принцессу, — стал напевать ей на ухо Яшка. — Будешь у меня в шелках ходить. Гейшу куплю тебе, ботинки на высоких подборах с пуговичками, гамаши, перчатки, кольца, серьги, шляпу с пером и лентами. Все тебе будут завидовать. Будем каждое воскресенье в «трезвость» ходить и до «Гамбринуса». Хочешь? Скажи.
— Хочу, — отвечала она с закрытыми глазами и блаженно улыбнулась.
Она находилась в забытьи несколько минут, потом вдруг открыла глаза, истерически разрыдалась, забилась в руках Яшки, как пойманная птица, и залепетала:
— Что ты со мной сделал?
Яшка нахмурил брови я сердито сказал:
— Та ну, зекс (молчи)! Чего тарарам (шум) делаешь. Я тебе бабки (лупки) дам и из дрожек выкину.
Надя притихла.
X
КОРОЛЬ ЛИР
После описанной ночи, Надя бросила хозяйку и сделалась барохой Яшки.
Яшка сдержал свое слово. Он одел ее как «принцессу». И Надя, как предвидел Яшка, возбудила сильную зависть в барохах его товарищей.
У Соньки Боцман, Лельки Кособокой, Маньки Кондуктор и Нинки Добровольный флот глаза лезли на лоб и лица делались зелеными, когда Надя важно шествовала по улице в новенькой гейше цвета кофе с молоком на пунцовой подкладке, с атласным ридикюлем в руке, под белоснежной вуалью с бархатными мушками, распустив над широкой бархатной шляпой с большой никелированной пряжкой и страусовым пером фиолетовый зонтик и высоко подобрав шелковое платье, под которым всеми цветами радуги отливала канифасовая «миньон»-юбка с золотистыми оборками и блестели лакированные ботинки на высоких каблуках с пуговичками.
И доставалось же из-за нее их сожителям — Яшкиным товарищам-скакунам.
Сонька Боцман, как чума, грызла Мишку Фонаря.
— Погляди, как одета бароха Яшки. Как принцесса. Гейша у нее, шляпа, зонтик, колеса[15] на высоких подборах с пуговичками. А я? Второй год живу с тобой и за все время ты одно платье мне сделал. Срам какой. А я тебе верой и правдой служу. Когда надо, на цинке (на страже) постою тебе. По крайней мере, пользу приношу. А она (Надя) что? Ни бе, ни ме.
В это самое время Лелька Кособокая пилила своего друга сердца — Степу Замка.
— Как тебе не стыдно. Ты такой же Степа, блатной (ловкий вор), как и Яшка. Слава Богу, и на грант кого угодно возьмешь, и сблатовать (украсть) первый сорт и мех (живот) кому угодно открыть. А я, бароха твоя, как одета? Как та, что на бирже стоит и поноску тащит. Смотри. Колеса мои совсем развалились.
Манька Кондуктор тоже плакалась на свою судьбу перед Гришкой Контрабасом:
— И зачем я, такая несчастная, на свет уродилась? Зачем я спозналась с тобой? Зачем я через тебя честных правил решилась? Боже мой, Боже мой! На кого я теперь похожа? А было мне хорошо. Служила я у колодочного надзирателя за кухарку. На базар идешь и у тебя завсегда полтинник в кармане остается. Я могла собрать себе деньги и замуж за письмоводителя или за извозчика выйти.
А Нинка Добровольный флот поставила ультиматум Феде Свистуну:
— Ежели ты мне к завтрешнему дню не предоставишь гейши и колес на пуговичках, — адью тебе. Ну тебя к лешему. Я баба клевая. Меня всякий в бароху возьмет.
Бедные скакуны. Совсем житья им не стало от их завистливых барох и они накинулись с претензиями на Яшку: