Иногда по вечерам к Яшке приходили гости.
Чаще всех приходил Сенька-скакун, выдаваемый Яшкой за «штурмана дальнего плавания», плавающего то на «Ольге», то на «Марии», то на «Ксении», со своей барохой Катей Удержись — мордастой, как бульдог, толстой и неповоротливой, как тумба, со шрамом поперек носа и с канканчиком (чубчиком) в четверть аршина.
Дамы пили чай с вареньем и бисквитами и беседовали о нарядах, а кавалеры дули монофорт, рассуждали о городских происшествиях, обсуждали администрацию, критиковали ментов и шмирников и играли в карты — в «три листика с подходом».
Так протекали у Яшки и Нади дни.
Любовь Яшки к Наде крепла с каждым днем. Он баловал ее, как ребенка. Но по мере того, как крепла его любовь, Надя становилась холоднее, скучнее и задумчивее. Как осенний вечер.
Яшка замечал это, но терпел. Но всякому терпению бывает конец.
Однажды вечером, когда они сидели за чаем, он строго спросил ее:
— Чего у тебя рожа такая кислая? Чего ты на меня тоску нагоняешь? У меня и так на душе, как за решеткой.
— Я хочу знать, — простонала она.
— А?!… Опять?!
Лицо Яшки позеленело и блюдечко с чаем в его руках заплясало.
— Скажи правду, чем ты занимаешься? — простонала она вторично.
— Да я тебе сто раз говорил, — ответил Яшка. Он старался быть спокойным. — Ты, стало быть, не веришь? Ну ладно. Скажу правду. Я — часовой мастер. Видала, сколько у меня карманных часов?
Надя покачала головой и твердо заявила:
— Врешь!
Яшка посмотрел на нее в упор — он был ошеломлен ее смелостью, — и прочитал в ее глазах упрямство.
— Ты хочешь, значит, чистую правду? — спросил он сдавленным голосом.
— Да, да!
— Хорошо… Я — вор.
Надя побелела, быстро закрыла лицо руками и заплакала. Ее подозрения оказались основательными.
Яшка удивился.
Он был уверен, что она примет признание его иначе — спокойно, помирится со своим положением и перестанет изводить его своим любопытством. А тут — слезы. Слезы не только удивили его, но и оскорбили.
«Как? — подумал он. — Она плачет? Боже мой, Боже мой! Значит, ей совестно иметь со мной дело?»
И в нем стали закипать и подниматься, как пары над кипящим котлом, злоба и досада.
Яшка бросил на Надю убийственный взгляд, хватил вдруг о пол с грохотом и звоном блюдечко, вскочил из-за стола и спросил:
— Чего ты, чума бубонная, расплакалась?…
Надя в ответ заплакала еще громче.
— Что ж, по-вашему, мадам, вор — не человек?!
Ответа опять не последовало.
Яшка сделался неузнаваемым. Глаза у него вспыхнули, налились кровью и скулы и челюсти под тонкой, желтой кожей ходуном заходили. Он оглянулся, схватил тяжелый табурет, на котором сидел, и быстро занес его над головой Нади.
Одно движение, и табурет со страшной силой обрушился бы на ее голову. Но Яшка не сделал этого движения.
Подержав немножко табурет в воздухе, он уронил его на пол, отшвырнул ногой к железной кровати, которая издала оглушительный звон и быстро, не глядя на Надю, зашагал по комнате.
В комнате сделалось тихо. Слышно было только пение самовара на столе, всхлипывания Нади, тяжелые шаги Яшки и странное скрипение. Это скрипение принадлежало Яшке. Он скрипел от душившей его злобы зубами.
Сделав, или, вернее, пробежав несколько десятков шагов, Яшка вдруг заговорил отрывисто и со злым смехом.
Он говорил, косясь на Надю и не переставая скрипеть зубами.
