— Как насчет нее? — повторила лениво хозяйка. — Честное, благородное слово, не знаю, что вам сказать. Опять девушка. И откуда столько берется их? Каждый день мне приводят по 40 девушек. А разве можно принять всех? Разве у меня благотворительное заведение? Позавчера только одну приняла. Как ее звать?… Я забыла…
— Еленой! — пробасила Антонина Ивановна.
— Да, Елена… Пришла, знаете, упала передо мной на колени, целовала руки и ноги и плакала: «Тетенька, голубонька, возьмите меня, а то пропаду с голоду, под поезд брошусь. Второй день во рту хлеба не имела. Не допустите до греха». Ну, что было мне с нею сделать, скажите пожалуста? Вы ведь знаете, какое у меня слабое сердце. Я приняла ее. А тебе сколько лет? — спросила хозяйка Надю.
— 27.
— А ты здорова? Грудь у тебя крепкая? Я тебя спрашиваю за грудь потому, что у нас тут дома три чахоточные девушки. Видели дрянь, которая была здесь? — обратилась хозяйка к старухе. — У нее чахотка, чтоб она не дождала до завтра. Представьте себе мое положение. Приходит хороший, благородный фуч (гость), говорит с нею по-деликатному, а она в платок кровью харкает.
— У меня грудь крепкая, — успокоила ее Надя.
— Ну и слава Богу. Оставайся. Насчет жалованья, посмотрим. Если гости не будут жаловаться на тебя, я не обижу. А ты не танцуешь?
— Не танцую.
— Вальц не танцуешь?
— Нет.
— А шмарконд?
— Шакон, — поправила хозяйку со смехом Антонина Ивановна.
— Пусть будет шмарконд, — согласилась хозяйка.
— Нет, — ответила опять Надя.
— Что же ты танцуешь? Полонез, падеспань, мазур, бешеный кадрель (болгарскую)?
— Нет.
Хозяйка тяжело вздохнула и сказала старухе:
— Видите? Берешь их в порадошный дом с улицы совсем неграмотными. Ничего не умеют. Кушать только умеют. У тебя аппетит хороший? — спросила она Надю и беззвучно рассмеялась.
Старуха и Антонина Ивановна тоже рассмеялись. Надя улыбнулась и ответила:
— Аппетит у меня небольшой. Я мало ем.
— Ну хорошо, хорошо. Кушай себе на здоровье. Ты у нас потолстеешь. Видишь, какая я толстая. Пожалуста, Антонина Ивановна, научите ее танцевать, а то срам. Придет фуч, попросит ее танцевать, а она не танцует. А почему у тебя?… как тебя звать? — обратилась она опять к Наде.
— Надей.
— Почему у тебя, Надя, такое скучное лицо? У нас нельзя скучать. Наш дом веселый и все должны быть веселыми. Ну-ка, засмейся.
Надя засмеялась.
— Ну вот. Так. Надо постоянно смеяться. Кто смеется, тому легче живется. Антонина Ивановна, покажите ей комнату. А ты, Надя, во всем слушайся Антонину Ивановну. Она экономка наша и у нас вроде генерала и министра.
Надя кивнула головой, а Антонина Ивановна, надувшись еще больше, подмигнула ей глазом и пошла к дверям.
Надя пошла за нею.
— Ну и морока с ними, — сказала старухе со вздохом хозяйка и отправила в рот еще две ложки клубничного варенья.
Антонина Ивановна провела Надю через темный коридор, наполненный удушливым запахом светильного газа, в предназначенную для нее комнату.
Комната была недурно обставлена, но грязна и не убрана. На широкой железной кровати с медными решетчатыми спинками против дверей лежало скомканным шелковое одеяло, а на полу — окурки папирос, обгорелые спички, две пустые бутылки и пробки.
— Вот ваша комната, — сказала Антонина Ивановна.
Надя кивнула головой. Антонина Ивановна быстрым движением руки поправила на умывальном столике в углу кувшин с отбитой ручкой, подобрала с пола бутылки и добавила:
— Комнату эту раньше занимала одна полька, Марина. Вот она, — и Антонина Ивановна указала на кабинетную карточку, стоявшую на подставке, на туалетном столике, среди целой коллекции пустых коробочек, склянок и бутылочек.
Надя сняла со столика карточку вместе с подставкой и с любопытством стала разглядывать свою предшественницу. Она была красивая шатенка с умным улыбающимся лицом и длинными, пышными волосами.
Полулежа в широком пеньюаре на кушетке, она нежно целовалась с белоснежным голубком.
— А она хорошенькая, — заметила Надя.
— Ничего, — процедила Антонина Ивановна, продолжая наводить порядок в комнате.
Она поправила на стене картины и смахивала с них пыль. Надя опустилась на стул и спросила:
— А почему она ушла отсюда?
— Потому что заболела. Ее вчера повезли в больницу.
— Бедная. — В голосе Нади послышалась неподдельная нотка жалости. — А чем она заболела?
— Чем?.. Тем самым… Известно чем… Ну, теперь — капут ей. Третий раз заболела.
Антонина Ивановна с шумом придвинула кровать к стене.
Надя вздрогнула. Она поняла, на какую болезнь намекала экономка, и у нее вырвалось:
— Как жаль ее.
— Чего? — сухо спросила Антонина Ивановна, обдергивая одеяло, и ругнулась по чьему-то адресу: — Черти! Никогда не приберут. Я должна за всех.
Надя с изумлением посмотрела на экономку. Ее поразила ее сухость. Ведь речь шла о загубленной жизни.
— Такая молодая, красивая. Ишь, как с голубком целуется… Как жених с невестой. Улыбается как…
И Надя сама улыбнулась.
— Что ж, что молодая? Она — не первая, — ответила на это, как прежде, сухо Антонина Ивановна.
Надя вторично вздрогнула и улыбка исчезла с ее лица.
— Не первая? — повторила она и подумала: «А что, если и я заболею?»
