— Память богатейшая! Ведь я давно его знаю, а изумил он меня сегодня! Прочел наизусть страниц двадцать… А болен он, кажется, серьезно.
— Неужто болен? — спросил Ешуа с легкой усмешкой на лице, скрестив высоко руки на выпуклой груди.
Ешуа похоронил уже немало родных и близких, собственноручно опускал их в могилу. И всякая болезнь кажется ему пустяком.
И в самом деле Левин недолго сидел дома.
На той же неделе, во вторник, вдруг он сорвался с постели и рано утром, не сказав никому не слова, уехал по делам.
Вторая неделя.
Жена Левина все еще лечилась за границей.
В третьем часу дня, едва притронувшись к обеду и тщетно попытавшись вздремнуть, — сон не клеился, — Михоел Левин, как обычно, приготовился к деловой поездке.
Облачившись в серый дорожный балахон, с богословской книгой под мышкой, он после обеда и неудавшегося сна вышел на крыльцо, но внезапно, как будто по чьему-то властному велению, изумленно застыл на месте.
Затуманившимися глазами он, словно впервые в жизни, увидел, как перебегают с места на место игривые легкокрылые солнечные блики. На высоких акациях шелестела трепещущая листва. А вдали на дороге ветер подымал фонтанчики пыли и гнал их все дальше и дальше.
Так же словно сквозь пелену тумана Михоел Левин увидел ожидавшую его коляску. На высоких козлах восседал кучер Янкл, ухмылялся и прищелкивал языком.
Михоел успел только удивиться:
— С чего это Янкл так весел?
Но тут же мучительная судорога согнула Левина. Он пошатнулся, краска сбежала с его лица. Беспомощно, точно ослепший, взмахнул он руками, пошарил ими в воздухе, ухватился за колонну и медленно опустился на скамью. Закрыв глаза, он испустил тихий вздох:
— Во-о-о!
Бледный, в полузабытьи, он просидел с минуту и вновь открыл глаза. Порыв ветра как бы повторил его вздох:
— Во-о-о!
Потихоньку, как бы опасаясь, что кто-нибудь его увидит, напрягая все силы, Левин приподнялся, сделал несколько шагов к коляске, но опять пошатнулся, повернул назад и, хватаясь по дороге за столы и скамейки, медленно заковылял к себе. В голове у него в это мгновение блеснуло: «Пенек!»
Не потому ли, что он увидел Пенека вдали? Он вспомнил о своем завещании, — оно было написано лет десять назад. Как чудно! Ни разу за все эти годы не вспомнилось ему: «А Пенек-то… ведь его в завещании нет!»
У Пенека глаза зоркие — за версту увидят.
В этот будничный летний день он, как обычно, вышел из дому, лениво поплелся в хедер, часто оглядывался на коляску, стоявшую у крыльца, оглядывался с завистью, но вдруг забеспокоился, почуял: с отцом неладно!
Мгновенно повернув назад, он, как стрела с туго натянутой тетивы, понесся к дому. Сделал он это не из страха или нежелания идти в опостылевший хедер.
Пенек понял: начинается что-то необычное…
Пенек безошибочно почувствовал, что сегодня один из тех редких дней, когда «дом вверх дном», когда монотонный, строгий, размеренный распорядок дома неожиданно превращается в вокзальную суматоху и сутолоку.
А для Пенека — острое наслаждение, когда все летит вверх тормашками: он чувствует, как в такие дни рушится незримая преграда, отделяющая его от «детей» в «доме», — все становятся равны. В Пенеке не затухает чувство обиды за то особое положение, которое он занимает в «доме»: всех любят — его не выносят. Пенек рад тем минутам, когда в «доме» забывают, кто любим и кто ненавистен.
Причины могут быть разные: пожар неподалеку, бурный ливень, рожает жена учителя.
Главное, не повторилось бы сегодня то, что было вчера. Пенеку хотелось, чтобы внезапно наступила тьма кромешная и невозможно было выйти из дому или чтобы среди ночи вдруг стало так ослепительно светло, что всем пришлось бы подняться с постели и… тогда-то пусть все они почувствуют, каково это, все, все, и Фолик, и Блюма, и мама, и учитель… да, пусть почувствуют..
Пенек по-настоящему струхнул лишь позднее. Запыхавшись, он вбежал в дом.
На низком диване, в комнате, лежал отец. Странно согнувшись, он ежеминутно вздрагивал. Глаза его были полузакрыты, а ноги силились скинуть с себя дорожные сапоги. Со стороны казалось, что ноги пытаются оторваться от туловища и сползти на пол — пытаются, но не могут.
У Пенека защемило сердце, защипало в глазах, — они стали влажными, почти обжигающе горячими.
Это была не жалость к отцу, даже не любовь — это было недоумение, доходящее до потрясающей боли: отец должен быть сильным, бодрым, всезнающим, мастером на все руки, а сверх того, мудрым и знатоком талмуда, и так далее, и так далее. А вот глядите, каков отец! Лежит на диване как-то чудно, глаза закатились кверху, блестят одни белки, и его, маленького Пенека, отец умоляет о помощи…
Сейчас главное, чтобы он, маленький Пенек, как-то сразу стал большим и сильным, ибо отец… смотри, как он слаб, беспомощен, — даже сапог с себя стащить не может!
